во мне, и это ощущение — наполненности, растянутости — становится невыносимым. Я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует каждая клеточка.
— Спит уже, наверное, — бормочет отец сам себе. — Устала за день. Вечеринки эти до добра не доведут…
Он не уходит. Стоит за дверью, слушает. А я лежу с зажатым ртом, с пальцами анонима глубоко во мне, и чувствую, как оргазм накатывает уже через секунду. Слишком быстро. Слишком остро. Слишком опасно. Всё тело напряжено до предела, я чувствую, как набухает клитор, как внутренние стенки начинают сокращаться.
— Ответь ему, — шепчет незнакомец, ускоряя движения, и его голос — низкий, с хрипотцой — вибрирует прямо у моего уха. — Скажи, что спишь. Тихо.
— Папочка, — выдавливаю я, и голос предательски дрожит, срывается. Я смотрю на незнакомца в маске, и сквозь капрон замечаю ухмылку, словно я обращаюсь вовсе не к отцу, а к нему. — Я уже засыпаю. Всё хорошо.
— Ну спи, спи, — отец отходит от двери, и я слышу, как скрипнула кровать в их спальне, как мать что-то сонно спросила, как отец ответил: «Всё нормально, Оль, спи».
Но аноним не останавливается. Его пальцы двигаются внутри меня с пугающей ритмичностью, большой палец давит на клитор, надавливает, кружит, и я уже снова на грани. Ещё секунда — и я закричу. Я чувствую, что закричу, и ничем не смогу это остановить! Крик поднимается из самого нутра, рвётся наружу, и я не могу его сдержать. Он накрывает мой рот ладонью. Сильнее, чем раньше. Пальцы вдавливаются в щёки, я чувствую запах своей смазки на его коже — терпкий, сладковатый.
— Кончай, — шепчет он, и в его голосе — приказ, мольба, жадность. — Кончай тихонько. Давай, девочка моя. Кончай.
И я послушно кончаю.
Судороги сотрясают тело, я впиваюсь зубами в его ладонь, чтобы не заорать, выгибаюсь дугой, теряя связь с реальностью. Мир взрывается белым светом, рассыпается на миллионы осколков, и на несколько секунд я забываю, кто я, где я, что вообще происходит. Только его пальцы внутри меня. Только его жаркое дыхание над ухом. Только стук собственного сердца, который, кажется, слышен на всю квартиру. Я чувствую, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует клитор, как по бёдрам стекает влага. Это длится вечность — и одно мгновение.
Когда оргазм отпускает, я лежу, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, затекая в уши. Он вынимает пальцы медленно, и я слышу влажный звук — чвак — от которого щёки заливаются краской. А потом я слышу, как он облизывает их. Смачно. Громко. Словно специально, чтобы я знала: ему нравится мой вкус. Нравится до дрожи.
— Сладкая, — говорит он, и его голос сел, стал ещё ниже. — Самая сладкая девочка на свете.
Я открываю глаза, смотрю на него. В темноте вижу только очертания — широкие плечи, крупные руки, татуировки, которые я помню на ощупь. И глаза. Сквозь прорези в капронке они блестят. В них нет насмешки. Только жар. Только желание. Только что-то такое, от чего внутри снова разливается тягучее тепло.
— Ты… — шепчу я, пытаясь отдышаться. — Ты совсем с ума сошёл? Мой отец за стеной! Он мог зайти!
— Но не зашёл, — в голосе анонима слышится лёгкая усмешка, и он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая кровь из прикушенного места. — А ты была так послушна. Так тиха. Хотя я знаю, как тебе хотелось закричать. Ты не выдала меня, надеясь на продолжение?
— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, но голос звучит совсем не убедительно.
— Ненавидишь? — он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезинку, которую я даже не заметила. — А тело твоё говорит другое. Тебя всю трясло, когда ты кончала. Ты сжималась вокруг меня так сильно, что я еле палец сдержался, чтобы не войти...
Я молчу, глядя в потолок. Моё тело всё ещё дрожит, пальцы рук судорожно сжимают простыню. Я чувствую, как между ног пульсирует, как сердце колотится где-то в горле, как влага продолжает сочиться, пропитывая простыню.
— Что тебе нужно? — спрашиваю я, не глядя на него. — Чего ты добиваешься?
— Тебя.
— Ты уже получил меня. Несколько раз. Чего ещё?
— Всего, — он ложится рядом, и я чувствую жар его тела через тонкую ткань пижамной футболки. От него пахнет гелем для душа — чем-то свежим, древесным — и потом, и мной. — Каждой твоей клеточки. Каждого твоего вздоха. Каждой мысли.
— Это бред.
— Это любовь, Сонь.
Я поворачиваю голову, смотрю на него. В полумраке наши лица совсем близко, я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгкой горчинкой табака.
— Сними маску, — прошу я. — Покажись.
— Не сейчас.
— Когда? — я касаюсь пальцами края капронки, чувствую под пальцами его щетину, жёсткую, колючую.
— Скоро, — он перехватывает мою руку, прижимает к губам, и я чувствую, как его губы — мягкие, горячие — касаются моих пальцев. — Скоро ты сама захочешь меня увидеть. И тогда я сниму.
— Я уже хочу сейчас!
— Ты хочешь не увидеть, — он целует мои пальцы, один за другим, медленно, вкладывая в это что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. — Ты хочешь проверить, я ли тот, кого ты подозреваешь.
Я замираю. Сердце пропускает удар.
— А ты тот?
— Откуда мне знать, — он поднимает взор к потолку, и я замечаю его улыбку — уголки губ приподнимаются под капронкой. — Тебе страшно узнать?
— Нет.
— Врёшь.
Он стягивает с меня пижамную футболку, и я не сопротивляюсь. Ткань скользит по коже, электризуя волосы, и я остаюсь в одном кружевном лифчике без косточек — том самом, персиковом, который надевала на свидание к Никите. Он замирает, глядя на меня.
— Это бельё… — его голос становится глубже. — Ты его для него надевала?
— Не важно, — я тянусь к нему. — Сейчас я в нём для тебя.
Он проводит пальцем по краю кружева, и я вздрагиваю от прикосновения. Его пальцы — горячие, шершавые — скользят под ткань, находят сосок, уже твёрдый от возбуждения.
— Ты такая чувствительная, — шепчет мужчина, сжимая сосок, слегка оттягивая, прокручивая. — Даже через ткань чувствую, как он пульсирует.
Я выгибаюсь, вцепляясь в его плечи. Его пальцы играют с моей грудью, и я чувствую, как между ног снова становится влажно. Как же так? Я только что кончила. Как можно хотеть секса снова?
— Ты сводишь меня с ума, — шепчу я.
— Взаимно, — он отодвигает кружево в сторону, обнажая грудь, и наклоняется.
Я чувствую его дыхание на соске — горячее, прерывистое — а потом его губы смыкаются вокруг него, и я вскрикиваю, тут же зажимая
