поставил на него.
— Я нашла этот ноутбук, спрятанный в комнате Дэнни, — сказала Аня, шагая через ринг, пока не оказалась прямо за мной, тяжесть ее присутствия давила мне на спину. — Я не понимала, что я нашла на нем, пока Бэнни не рассказал мне правду о том, кем он был. Я не понимала, что я уже видела, и что тебе тоже нужно это увидеть.
Я молчал, пока она наклонялась ко мне, разблокировала ноутбук и выбрала видео, прежде чем нажать кнопку “play” и снова встать прямо.
— Я бы не хотела, чтобы ты это видел, — вздохнула она, ее рука опустилась на мое плечо, когда я нахмурился, глядя на видеозапись, где мне открывалась туманная ночь в Лондоне, и сглотнул комок в горле, когда раздался голос моего брата из прошлого.
Я застыл на своем месте, потому что я знал, я уже знал, что это была та самая ночь. Последняя ночь в его жизни. Когда Бэнни оставил его одного, несмотря на то, что мы все поклялись держаться вместе, и он оказался на конце ножа какого-то подонка.
Но это был не какой-то случайный бандит, которого я увидел сквозь туман, приближающимся к моим родственникам, это был человек, с которым я провел рядом последние восемь лет, человек, которого я недолюбливал, но не потрудился возненавидеть. Человек, который смотрел мне в глаза и часто дарил мне эту странную ухмылку, как будто он был участником какой-то шутки, в которой я не участвовал. Я списал это на то, что Дэнни был совсем сумасшедшим. Но что, если в этом было что-то большее? Что, если я вот-вот увижу это большее?
— Хорошо, Бэнни, — позвал мой брат, и я затаил дыхание, когда он появился на экране, окровавленный и свежий после драки, но живой, целый. Он нахмурил брови, осознав свою ошибку. Мы все время от времени совершали такую ошибку, потому что близнецы Батчер были как зеркальные отражения. — О черт, извини, Дэнни, ты и наполовину не похож на своего брата.
— В том—то и дело, что мы близнецы, мы идентичны во всех отношениях. Один и тот же, — ответил Дэнни, и мой пульс участился, когда он придвинулся ближе к Олли, подняв свой телефон, чтобы лучше рассмотреть его лицо.
— Что за телефон, ты что, теперь начинаешь карьеру режиссера, долбаный придурок? — Олли рассмеялся, хотя я мог сказать, что странное поведение Дэнни выбивает его из колеи, как это было всегда. Он был тем, кто больше всех беспокоился о брате—близнеце Бэнни и проблемах, которые он нам создавал. Он убеждал Бэнни обуздать его, изучал слухи о том дерьме, которым тот занимался, когда думал, что никто не смотрит. И когда я смотрел, как камера дергается вперед, я понял, что Дэнни догадался об этом. Он видел недоверие, боялся его и решал проблемы так, как всегда решал их. Кровавым, жестоким насилием.
Боль пронзила мою грудь, когда я наблюдал за ударом: лезвие вошло в горло брата так неожиданно, что он даже не успел заметить его приближения.
Придушенный звук вырвался у меня, когда я смотрел в глаза Олли, и, клянусь, я почувствовал его боль и страх, когда он понял, что его время вышло.
Он упал на колени, захлебываясь собственной кровью, и Дэнни зажал его волосы в своей руке, заставляя его смотреть на него, когда он умирал, заставляя его смотреть на монстра, который украл его жизнь, пока его кровь проливалась на тротуар между ними.
Дэнни со стоном удовольствия выдернул нож из шеи Олли и откинул его голову назад, а Олли отчаянно схватился за горло, пытаясь остановить нескончаемый поток крови, когда смерть настигла его на быстрых и уверенных крыльях.
Я почувствовал, как мое собственное горло закрывается, когда я смотрел на сцену передо мной, болезненная, безнадежная потребность заползти прямо в прошлое и спасти человека, которого я любил всю свою жизнь, наполнял меня, пока линия соленой воды следовала по моей щеке.
— Это не личное, Олли, — сказал Дэнни, толкнув его на землю, как будто он был никем, оставив его истекающим кровью и одиноким, пока он отступал назад. — Ладно, забей. Может, это и правда личное. — Он рассмеялся, и из меня вырвался крик ярости и боли, который был настолько сильным, что я почувствовал, как он прожигает каждую бесконечно малую частичку меня.
Агония от полной правды той ночи пронзила меня в грудь и оставила меня истекать кровью так же, как и моего брата, оставленного истекать кровью на той морозной улице, полного страха и в полном одиночестве в его последние минуты.
Теперь все имело смысл. Все это складывалось понемногу, пока эта головоломка, которую я так долго разглядывал, не обрела такой чертовски ужасный смысл, что я не мог его отрицать. Бэнни всегда клялся, что оставил Олли одного только потому, что Дэнни позвонил ему, отчаянно нуждаясь в помощи. Он не хотел снова втягивать моего брата в эту драку. Но вместо того, чтобы спасти его, заставив остаться позади, мы все попали в ловушку, которую устроил Дэнни.
Аня опустилась на мои колени, ее руки обвились вокруг меня, и ее слезы омочили мою щеку, когда она прижала свое лицо к моему, наша боль слилась воедино, пока я сокрушался над правдой о смерти моего брата, и она чувствовала каждый удар агонии вместе со мной.
Веревки, связывающие меня, были разрезаны, а она осталась на месте, и в течение нескольких долгих секунд я даже не шевелился.
Но затем Черч оказался позади нее, поднял ее с моих колен и оттащил от меня, чтобы Бэнни мог войти в поле моего зрения.
Он бросил пару боксерских перчаток мне в грудь, позволив им упасть на колени, и я поднял на него пустой взгляд.
— Я также никогда ни на кого не доносил. Но у меня еще нет доказательств на этот счет, — грубо сказал он, и я увидел, как его собственное горе по Олли отразилось в его темных глазах. — Ты хотел уладить эти разногласия между нами на ринге?
Бэнни терпеливо ждал, затягиваясь сигаретой, наблюдая за мной, дымка дыма висела над ним, когда он выдыхал.
— Мне все равно не следовало оставлять его, — добавил он, и в его словах прозвучала еще одна нотка обиды. — Если бы я не оставил его...
— Тогда Дэнни просто получил бы его каким—нибудь другим способом, — с горечью пробормотал Черч,
