обогрей несчастную. Замерзла, наверное, без тебя.
— Хватит, — обрывает он. Потом хватает меня за плечи и встряхивает, — что ты хочешь от меня, Алёнка? Ну? Я разве что-то обещал?
— Я спала в твоей кровати, — немею, — этого мало? Ты говорил, что я тебе нравлюсь. Этого мало? Говорил, что мечтал обо мне.
Яр закрывает глаза и сглатывает. Жилы на шее перетягиваются, как канаты, того и смотри лопнут. А потом взгляд, как безжалостный нож. Слова и того хуже.
— И что?
— Подожди, — осеняет меня, — ты что, спал с нами двумя?
— Нет. До сегодняшнего дня ты была единственной.
— А теперь нет …
— Теперь нет …
Удар под дых. Перерублен спинной мозг. Нервная система разрушена.
За что мне все это? Мама, папа, вы меня на мученье родили? Поднимаю глаза в небо, прижимаю руки к груди. В который раз … Почему вы не забрали меня с собой?! Немо ору в небеса. Но там даже мой Хан.
Я одна. Я снова одна!!!
Бедная наивная дурочка.
Сколько еще обжигаться? Сколько гореть на медленном огне? Ну скажите срок, я подготовлюсь. Буду ждать, терпеть, стиснув зубы.
В себя прихожу, когда начинаю окончательно задыхаться.
— Ну что ж. Тогда всего тебе с ней хорошего.
Едва силы нахожу, чтобы выдавить на прощание. В голове щелкает и взрывается. Мне так плохо, так душно, что хочется орать дурниной. Внутри зреет чернота, она провоцирует на то, чтобы вцепиться Яру в одежду, трясти его, бить по лицу, что-то требовать и снова хлестать по щекам. Но я не могу. Внутри все ходуном, а на деле руки поднять не могу. Меня будто частями выключает.
— Подожди, — касается пальцем плеча. Дергает будто оголенный провод в двести двадцать к влажной коже приставили, — так расставаться нельзя.
— Вам — можно.
— Кому это вам?
— Сказала же … Гордеевым.
Отворачиваюсь.
Ты сволочь, Яр. Сволочь! Я шла сказать тебе о ребенке. О том, что у нас все сразу получилось. О том, что я не могла долгое время зачать, пусть не по своей вине, но все же. Я летела. Я была уверена, что …
Ах, как же мне плохо. Ненавижу это плохо. Преследует всю жизнь, господи! Когда же закончится уродское плохо и станет хорошо.
— Алён, я хотел сказать насчет Таты. Давай ты сейчас успокоишься, и я объясню.
— Смеешься? Еще скажи, что мне показалось.
— Так. Ладно.
Он вытаскивает телефон и набирает кому-то. Дозвон не проходит. Пробует еще несколько раз и снова ничего. Яр зол и решителен. Я абсолютно не понимаю, что происходит и к чему весь цирк. Зачем мне что-то ждать, я не хочу.
— Короче, — мрачно заявляет, — я тоже устал. Ото всего! Я должен тебе объяснить, — рубит рукой по воздуху. — Все это, … — кричит руками вокруг, — да что надо? — орет в зазвонивший телефон, — какая проверка? Шлите всех на хер! Я сказал, — отходит в сторону, делает знак, чтобы не уходила, а сам отходит дальше и дальше.
Говорит.
Отмираю. Все ясно. Больше мне здесь делать нечего. Обернувшись в последний раз, вижу, как из машины выходит Тата и направляется к Яру.
3
Надо взрослеть.
Все, закончилась жизнь, в которой за меня кто-то постоянно отвечал и решал. И неважно нравилось или нет. Это было удобно. Правда?
Ем печенье, вяло жую, сидя на кривой лавке в парке. Попить бы, но здесь дорого. Да и денег своих собственных у меня кот наплакал. Тысяч тридцать не больше.
Есть вариант продать дом, что достался от родителей. Нет, трогать не хочу. Он мне дорог как память. Кощунством будет, если воспоминания о папе и маме обменяю на купюры.
И поехать туда не вариант. Есть причина, там Сергей рядом. Если только многим позже. Сейчас что делать?
Подруг нет и отродясь не было. Так вышло. Да и немудрено при моем-то образе жизни, прошлом и настоящим.
К Яру теперь дорога закрыта. Я ее перерыла сама только что. Точнее, он безжалостно перелопатил.
Ну какой он все же предатель. Так оберегать, такие слова наговаривать изо дня в день, а потом поступить как последний урод. И Тата эта. Выжидала момент и выждала. Не упустила своего. И предатель, кстати, тоже не упустил. Или он все же одновременно на два фронта усердно работал? Может Тата тоже беременная?
Яростно пинаю камешек. И слез нет, как назло. Может легче бы было. Как же все у меня не по-человечески. Как заклинило меня, одна только злость. Это плохо …
Уже восемь часов. Нужно что-то придумать. Не всю же ночь сидеть под открытым небом. Допустим, сегодня смогу оплатить самую дешевую гостиницу. А завтра? Что буду делать завтра?
Я так устала. Ну не могу больше. Эмоционально выстирана и высушена.
Гуглю хостелы, так дешевле. Сутки стоят две с половиной тысячи. Это дорого? Думаю да. Вот полторы. Подойдет. Только ехать на другой конец города.
Разве у меня есть выход. Нет. Так что еду. Дряхлый автобус еле-еле катится. Хрипит всеми частями умирающего металлического тела. Вот-вот развалится. Утыкаюсь в мутное стекло носом. Заснуть бы и не проснуться.
— Остановка Артамонова.
Объявляют в маршрутке. Моя. Это конечная. Выхожу, как дряхлая бабка. Плетусь по навигатору черт знает куда. Нахожу весьма затрапезного вида здание и излишне не эмоционируя прохожу в отведенный номер.
Там уже кто-то есть. На одиночество рассчитывать глупо, конечно.
— Привет, а кто тут у нас?
— Привет, — отвечаю размалеванной девице с колтунами на голове, — если не против, болтать я не намерена. Возможно, пообщаемся завтра утром.
У меня правда нет ни сил, ни желания. Ничком падаю на кровать.
— Больно надо, — демонстративно втыкает наушники и отворачивается.
Вот спасибо. Кошусь на нее. Вся драная. Волосы в веревки скручены, в носу и ушах много украшений. Кошмар.
Валяюсь несколько минут, а потом встаю. Проверяю белье. Чистое. Вроде ничем не пахнет. Складываю вещи, снова ложусь, накрываясь с головой.
Перед глазами сегодняшний день.
Мелькает кадрами, бежит.
Странно, за одно мгновение жизнь может перевернуться и извернуться по-своему. Моя судьба еще страннее. Живут другие люди, не заботятся ни о чем, не думают о том, что завтра. Нет, я не завидую. Пытаюсь понять почему одним легко, а другим — как мне.
Мама и папа погибли. Потом муж-тиран, который готов был ради наследника переспать с другой женщиной у меня на глазах, не понимая, что никогда не сможет зачать. Для этого нужно пройти элементарное лечение. Потом побег из дома, потому что изверг убил Хана.
И Яр. Его родной брат.
