плесенью, оливковым маслом и чем-то более тёмным, напоминающим кровь, высохшую на камне. Лука стоял у стола из чёрного дуба, засунув руки в карманы брюк, будто пытался спрятать их от самого себя. Перед ним трое мужчин в дорогих костюмах. Албанцы. Их главарь, Дритан, курил сигарету, не снимая перчаток.
— Ты сказал пятьдесят кило. Мы привезли семьдесят, — проговорил он на ломаном итальянском. — Но ты не выглядишь как человек, который платит за лишнее.
Лука медленно поднял взгляд. В нём не было страха. Только усталость — та, что накапливается годами, как осадок в бочке.
— Я не покупаю то, что не заказывал, — сказал он тихо, почти вежливо. — И не прощаю тех, кто пытается навязать мне условия.
Наступила тишина. Даже капли воды с потолка замерли в ожидании ответа собеседника.
Дритан усмехнулся, но пальцы его дрогнули. Он знал: за этой вежливостью скрывается железо. И за стеной двое солдат клана с «Береттами».
— Хорошо, — кивнул он. — Пятьдесят. Как договорились. — Лука кивнул. Подошёл к сейфу, встроенному в стену. Открыл его. Достал пачки евро, аккуратно перевязанные лентой с гербом Валенте, роза, опоясанная змеей.
Этот символ означал красоту, защищённую ядом.
— Доставка через порт в Термини-Имерезе. Завтра ночью. Если хоть один грамм попадёт не туда… — он не договорил, потому что слова тут были излишними. Все в комнате прекрасно знали последствия этого.
Албанцы ушли. Дверь захлопнулась. Лука остался один.
Он подошёл к умывальнику в углу, включил воду. Смывал с пальцев не грязь, а стыд.
— Ты стал тем, кем клялся никогда не быть, — прошептал он в тишине.
Но выбора не было.
После смерти Маттео — его старшего брата, настоящего наследника, убитого в перестрелке с кланом Риццо вся тяжесть легла на него. Отец, сломленный горем, ушёл в молчание. А дядя Карло… дядя Карло ждал лишь повода сказать: «Ты слаб. Я возьму всё в свои руки».
Лука вытер руки полотенцем с вышитым именем «M.V.» — Маттео Валенте.
Он до сих пор не мог убрать его вещи из кабинета. Вышел из комнаты и пошел в сторону лестницы. Наверху, в гардеробной, его ждал смокинг от Brioni. Чёрный, безупречный. Рядом бабочка и запонки с гравировкой: «Per sangue e onore» — «За кровь и честь».
Ирония не ускользнула от него.
— Какая честь, если ты торгуешь смертью? — снова прошептал он.
Он позвонил своему человеку в винодельне.
— Антонио, всё готово для завтрашней пресс-конференции? — спросил он.
— Sì, don Luca. Новые бочки, журналисты из Wine Spectator… даже розы посадили у входа. — ответил Антонию.
— Розы?
— Белые. Как вы просили. — Лука улыбнулся. Впервые за день.
Виноградники в Ното были его убежищем. Там он не был доносчиком, не был торговцем. Там он был просто Лукой, мужчиной который помнил, как дед учил его различать ароматы Неро д'Аволы: вишня, перец, табак… и земля после дождя.
Но сегодня надо было ехать не в виноградники. Сегодня был бал. Благотворительный вечер в пользу «Детей Сицилии», организованный кланом Валенте. Прикрытие для встреч с политиками, банкирами, полицейскими, которые делают вид, что не знают, откуда деньги.
Он надел смокинг. В зеркале отразился человек, которого он едва узнавал: харизматичный, уверенный, опасный. «Идеальный дон», — подумал он с горечью, но таков был его удел.
Перед выходом он заглянул в кабинет отца. Тот сидел у окна, глядя на закат. Даже не обернулся на него посмотреть.
— Ты идёшь? — спросил старик, не повышая голоса.
— Да. — ответил Лука, смотря на отца и вспоминая того человека, каким он был раньше.
— Не забывай, на этом балу будут не только друзья.
— Я знаю. — кивнул Лука.
— И не забывай… кто ты. — Лука снова кивнул, но в душе уже знал: он давно перестал быть тем, кем его считали.
В машине по дороге в палаццо Сан-Джузеппе он включил старую запись, голос матери, поющая сицилийскую колыбельную:
«A rosa cchiù bedda è quidda ca nun s'ài vistu…».
«Самая прекрасная роза — та, что ты ещё не видел…».
Он закрыл глаза.
Представил, как однажды придёт на этот бал, не как дон, а как мужчина, который может смотреть в глаза женщине и не лгать.
Но пока… Пока он должен играть свою роль.
Когда лимузин остановился у входа, его встретили вспышки камер и улыбки, застывшие, как маски в комедии дель арте. Конечно, все они были фальшивыми. Но когда он вошёл в зал, держа бокал шампанского, как щит, мужчина увиделеё.
Женщина в чёрном платье, стоявшая у окна. Волосы собраны, но одна прядь выбилась, касаясь шеи. Она смотрела не на него — на герб Валенте, выгравированный на бокале в её руке.
Лука почувствовал, как сердце пропустило удар. Он не знал, кто она. Но знал, что всё только начинается.
Глава 3. Бал в аду
Палаццо Сан-Джузеппе. Палермо. 20:17 вечера.
Зал благотворительного бала сиял, как иллюзия. Хрустальные люстры отражались в зеркалах XVIII века, струнный квартет играл Верди, а официанты в белых перчатках подавали устрицы и шампанское в бокалах с золотой каймой. Всё здесь дышало роскошью, но Лука знал, что за каждым бокалом долг, за каждой улыбкой угроза.
Он стоял у колонны, наблюдая за ней.
Женщина в чёрном платье не смешивалась с толпой. Она держалась особняком, будто изучала гостей, а не наслаждалась вечером. Её профиль чёткий, как лезвие. Глаза тёмные, но не пустые. В них горел огонь, который он знал слишком хорошо: это был огонь тех, кто ищет правду.
Он сделал глоток шампанского. Холодное. Горькое. Как его решения.
— Ты что, влюбился, Лука? — раздался голос рядом. Дон Карло подошёл, держа бокал с виски. Его взгляд скользнул по Софии. — Из Рима. Прокурор Марини. Дочь того судьи…
Лука не дрогнул.
— Просто красивая женщина. Ты же учишь нельзя игнорировать красоту — она отвлекает врагов. — Дон Карло усмехнулся, но в глазах мелькнуло подозрение.
— Убедись, что она отвлечена только твоим лицом. Не твоими делами.
Дядя отошёл, а Лука выдохнул. Было очевидно, что он что-то заподозрил, стоило ему Дону Карло только посмотреть на Луку. Но теперь отступать было поздно.
Мужчина направился к ней.
* * *
София почувствовала его приближение, ещё не видя. Так бывает с хищниками: не шаги, не дыхание, а изменение воздуха. Напряжение. Вес.
Она медленно обернулась.
Он был выше, чем казался издалека. В смокинге смотрелся безупречно, но не вычурно. Взгляд был прямой, без лести, но и без агрессии. И на запястье, выглядывавшем из-под манжеты, шрам в форме розы.
— Вы не из Палермо, — произнес он по-итальянски, с лёгким сицилийским
