уходила от него.
Глава 7. Каллен
Джесси Кресвелл. Моя Джесси Кресвелл. Как же так? Я пытался осмыслить то, что произошло. Та девушка, которую я поцеловал на крыше в Париже, – это была она? Девушка, о которой я постоянно думал? Неужели в этом и крылась причина моего влечения к ней? Причина того чувства, которое я не мог объяснить? Чувства, будто я ее уже знаю? В этом причина того, что я постоянно возвращался к ней мыслями? Для Джесси в моем сердце был отведен специальный уголок, и, возможно, этот давно уже отрезанный кусочек меня узнал эту девушку.
И все равно такое чувство… что тут нечто большее. Я не мог точно сформулировать, в чем дело. Ее волосы стали темнее и длиннее, веснушки были почти не видны, и, очевидно, она больше не носила брекетов, но теперь, когда я знал, кто она такая, я видел, что в ней еще жил тот ребенок, которого я когда-то знал. Хотя, кроме этого слабого напоминания о прошлом, в ней не осталось ничего от ребенка.
Она все еще была худой, но ее тело округлилось, где надо, и мне приходилось одергивать себя, чтобы не пялиться постоянно на ее большую соблазнительную грудь. Джесси Кресвелл. Боже мой.
Те два года, что мы провели вместе, были моим единственным настоящим детством, единственным временем, когда я позволял себе играть, отдаваться на волю фантазии, делающей возможным все. Джесси – единственное хорошее. И все же то время было и временем боли, от него остались воспоминания, о которых я ничего не хотел знать, воспоминания, которые я постарался максимально отстранить от себя.
Черт, я только о ней и мог думать со вчерашнего вечера.
Я услышал звук прибывшего лифта, и мое сердце забилось быстрее, пока я наблюдал за тем, кто же из него выйдет, сидя в лобби отеля, где я… ну, где я просто слонялся без дела последний час.
Из лифта вышла пожилая пара, и я расстроился, но тут же увидел позади них Джесси, рассматривающую брошюру у себя в руке. Джинсы, свободный белый топ, пара сандалий, а через одно плечо перекинута сумочка. Длинные русые волосы собраны в хвост, как в ту парижскую ночь, когда мы поцеловались, а на лоб она надвинула солнцезащитные очки.
– Bonjour.
Она посмотрела на меня, и я засмеялся от ее удивленного выражения лица, которое быстро перешло во что-то, напоминавшее раздражение.
– Каллен. Я и не знала, что ты ранняя пташка.
– Да, и я всегда таким был, – я прочистил горло и пристроился сбоку от нее, сопровождая ее до стойки администрации. – Это ведь лучшая часть дня. Я никогда не пропускаю эээ… – я пытался вспомнить, что же там происходит до полудня.
– Рассвет? – предположила она с удивлением в голосе.
– Ага.
Она скосила на меня взгляд, очевидно, не веря мне, и я не смог сдержать улыбку. Она была такая милая. Эти большие карие глаза, полные губы, такие сладкие на вкус, и россыпь веснушек, которые были видны только вблизи. Только когда я был очень близко. Я наклонился к ней, но она отстранилась.
– Что ты делаешь?
– А… да ничего.
Она с подозрением посмотрела на меня, а затем подошла к стойке и на быстром французском заговорила с мужчиной, который ее приветствовал. Я не понял ни слова. Она улыбнулась и пошла куда-то, а я кивнул мужчине и последовал за ней.
– Что ты будешь сегодня делать? – спросила она.
– Отправляюсь в поход по музеям.
Она остановилась и повернулась ко мне, вздернув бровь.
– Это в какой же музей ты пойдешь?
– Ну, в тот… который там… – я помахал рукой в направлении входной двери.
– Ммм… вот оно как, – она скрестила руки на груди. – Я так понимаю, мы идем в один и тот же музей?
Я вздрогнул от наслаждения. Я наслаждался ею. Я чувствовал… желание. Когда мне в последний раз чего-то действительно хотелось?
– Думаю, ты так просто не угадаешь. Тут в округе сотни музеев.
– Выставка, посвященная бывшему аббатству, которое было тут со Средних веков, и его ремеслам?
– Какое совпадение, – я разыгрывал удивление. – Судьба, похоже, продолжает сводить нас вместе. Не удивительно ли? Меня всегда восхищали братства… из этих… веков.
– Аббатства.
– Я так и сказал.
– Ну да, – она вздохнула и стала серьезной. Затем она вздрогнула, как будто ей было неуютно. – Слушай, эм, Каллен… я была рада повидаться с тобой и послушать о твоих достижениях. Но мы оба сильно изменились, и я не думаю… ну, я просто думаю, что нам ни к чему проводить время вместе. Это правда ни к чему хорошему не приведет.
Я нахмурился и отступил на шаг. Мне никогда не отказывали, поэтому ее слова ощущались как удар.
– Почему нет? Мы когда-то были друзьями, нам нравилось быть вместе. Почему бы нам снова не заняться тем же?
Ее губы сжались, она секунду смотрела куда-то мимо меня, как будто собираясь с мыслями. Когда она снова встретилась со мной взглядом, выражение ее глаз было мрачным.
– Не похоже, чтобы тебе недоставало… друзей. Меня все это не интересует. Мне дорога память о нашей дружбе в детстве, и я бы не хотела, чтобы на нее что-то повлияло.
– Но… мы можем создать и другие воспоминания. Они будут даже лучше.
Я выдал свою лучшую соблазняющую улыбку, но от этого ее глаза только сузились в недоверии. Улыбка сползла у меня с лица. Было чувство, будто меня наказали.
Она коснулась моего плеча, как будто хотела немного меня успокоить.
– Спасибо тебе, но нет.
Затем она обернулась и ушла от меня уже второй раз за двадцать четыре часа.
Спасибо тебе, но нет?
Я проследовал за ней к выходу из отеля, ускорившись, чтобы нагнать ее. Воздух снаружи был холодный и свежий, небо уже посветлело, и на нем не было ни облачка.
– Спасибо тебе, но нет? – переспросил я.
Она резко обернулась, и я врезался в нее. Тело ее было одновременно напряженным и мягким, и я хотел прижаться к ней плотней, но она отступила, сделав глубокий вдох.
– Послушай, половина женщин этого мира будут рады провести с тобой время. Одной больше, одной меньше – какая разница?
Сказав это, она пошла к обочине дороги, вытащила из сумочки телефон, посмотрела на него и положила обратно.
Я подошел к ней и встал рядом.
– Сорок процентов, – поправил я ее.
– О чем ты? – она взглянула на меня, хмурясь.
– Половина женщин мира – это все-таки преувеличение. Сорок процентов, максимум сорок пять. И ни к одной из
