и она льет воду прямо в них. Если у нее есть какая-то магия, я хочу всю.
Я опускаюсь на колени, вода поднимается до груди. Я откидываюсь назад и плыву в воде. Она шокирующе холодная для кожи головы.
— Заходи! — кричу я Лилин.
— После тебя! Он недостаточно большой для двоих.
Я сажусь и отодвигаю мокрые пряди с лица. Это невероятное ощущение. Прохладная вода только что прояснила голову, а над нами сверкают звезды.
— Я освобожу для тебя место, — говорю я ей.
Но она отступила, улыбаясь мне через бокал шампанского. Нет, передо мной совсем другой человек — кто-то, снимающий пиджак с выражением смерти на лице.
Раф.
Здесь, чтобы убить веселье.
Я встаю, и вода стекает по моему телу. На мне все еще белое льняное платье, и слишком поздно я понимаю, что, наверное, оно не очень подходит для плавания.
— Уайлд, — говорит он. В его тоне целый мир неодобрения.
— Привет, муж.
Его взгляд на секунду падает на мое тело.
— Вылезай.
— Но мне так весело.
Он делает шаг ближе и протягивает руку.
— Сейчас же, — говорит он, понижая голос. Позади него, на террасе, гости наблюдают за нами. Многие улыбаются во весь рот.
У нас есть необходимая аудитория. Я беру руку Рафа и смотрю на него так, будто он мой самый любимый человек на свете.
— Вода приятная.
— Ты пьяна?
— Возможно. А ты нет?
Он поднимает пиджак и отворачивает голову, будто не может смотреть на меня.
— Надень это.
— Мне не холодно, — протестую я, хотя это не так.
— Мне все равно. В этом платье ты выглядишь голой.
— Поэтому ты и отворачиваешься? — я делаю шаг ближе и понижаю голос. — Если ты мой муж, Раф, ты уже должен был видеть все это. Не отворачивайся. Это подозрительно.
Он возвращает взгляд ко мне. Зеленый цвет его глаз выглядит почти черным в полумраке ночи, а острые, красивые черты лица напряжены.
— За нами наблюдают.
— Я знаю. В этом-то и смысл, — я продеваю руки в рукава его пиджака. Он тоже промокнет. Восхитительно. — Твой имидж для тебя очень важен.
— А твой, судя по всему, удивительно мало, учитывая, что ты работаешь в PR, — он обнимает меня за плечи, и я, опираясь на него, выбираюсь из фонтана.
— Важен. И я отлично умею его создавать. Просто, блин, фантастически.
— Да уж. Пока сама же его не саботируешь, — он смотрит на мои ноги, и его хмурость углубляется. — А туфли?
— Оставила за столиком. Они жали.
— Ну конечно, жали, — он наклоняется, а затем подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Мне приходится ухватиться за его плечи для опоры, и я ловлю взгляд Лилин у него за спиной.
Она посылает мне воздушный поцелуй. Раф не возвращается к остальным. Вместо этого он идет по гравию к двери в восточном крыле.
Он держит меня на руках.
До этого мы лишь ненадолго держались за руки, а теперь я в его объятиях, и он несет меня, будто для него это — сущая ерунда. Раздражающе. Я хочу быть обузой для него во всех возможных смыслах.
Его лицо застыло в жестких чертах. Он недоволен, и это, по крайней мере, победа.
— Ты ошибаешься, — говорю я ему.
— Тебе нравится так говорить. Но на этот раз, в чем именно?
— Я ничего не саботирую, — я оглядываюсь на террасу с инвесторами, коллегами и дизайнерами и ловлю на себе не один любопытный взгляд. — Все видят, как ты несешь свою сумасшедшую новую жену в дом. Я выгляжу как женщина, недавно влюбившаяся, а ты — как заботливый муж. Это не портит наш имидж. Это делает нас… настоящими.
Он толкает плечом боковую дверь виллы, и мы проходим через гостевую спальню.
— Это хороший PR, — добавляю я, потому что не могу удержаться. — Если мы хотим продать свою подлинность, нельзя выглядеть слишком отшлифованными. Публике не за что будет зацепиться, если образ будет чересчур гладким, понимаешь? Нам нужны шероховатости и шрамы.
Он опускает меня на пол в просторной ванной комнате и закрывает за нами дверь.
— Сильвия любит меня, — говорю я. Это смелое заявление, и у меня слегка кружится голова. — Я неожиданна, а людям это нравится. Всем, кроме тебя.
Я стягиваю с себя его вечерний пиджак. На рукавах и воротнике остались влажные пятна от моих мокрых волос. Он принимает его и перекидывает через спинку ванны.
В нем сквозит смертельная холодность.
— Ты ничего не скажешь? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня и наконец отвечает. По-французски. С моим жалким школьным французским, таким неиспользуемым, что его почти не существует, я не понимаю ни слова.
Я качаю головой.
— Это нечестно!
— Очень даже честно, — говорит он.
— Что ты сказал? — спрашиваю я. — Ты раздражен? Злишься? В ярости?
Он делает шаг ближе.
— Если ты думаешь, — говорит он. — Что сможешь довести меня до развода, чтобы заполучить доли в компании, то ты меня совершенно не знаешь. Плавай в фонтане каждую ночь, если хочешь. Снова угоняй Porshe. Обещаю, тебе это наскучит раньше, чем мне.
— Хочешь поспорить?
— С удовольствием, — он делает еще шаг, и его взгляд скользит вниз — туда, где платье прилипло к телу, прежде чем снова встретиться с моим. С ткани на мраморный пол равномерно падают капли: кап-кап-кап. — Ты не умеешь сидеть на месте, Уайлд. Ты преследуешь и провоцируешь. Ты от чего-то бежишь, а я? Я умею быть терпеливым. Я просто пережду тебя.
Мои руки сжимаются по бокам. Весь этот спектакль был нужен, чтобы вывести его из равновесия. Не меня.
— Я могу сделать твою жизнь трудной.
— Попробуй, — говорит он.
Я делаю единственное, что приходит в голову. Берусь за подол мокрого платья и снимаю его.
На мне остается белье — бежевый бюстгальтер и стринги, и они промокли так же, как и платье.
— Осторожнее в своих желаниях, Монклер, — говорю я, опираясь о туалетный столик и чувствуя себя кем-то другим. Кем-то уверенным, пьяным и яростным. — Помнишь ту игрушку, что я тебе купила? Я оставила ее на твоей кровати.
Его взгляд снова опускается вниз, и меня пронзает вспышка торжества. Ему это не нравится, но он хочет меня.
Это чувство победы слаще любого купания.
— Мне не нужна твоя игрушка, — говорит он.
— Уверен? Потому что ты, кажется, немного возбужден, муж.
Его взгляд резко возвращается к моему.
— Не позорься. Нет в тебе ничего привлекательного для меня.
— Ничего? А твои глаза говорят об обратном, — если я смогу заставить его признать это, это будет очком в мою пользу. А я так жажду победы. Я поднимаю
