точно любит. Потому что если бы не любила — не звонила бы. Не ревновала бы. Не плакала бы ночами в подушку без меня.
— Я и не плакала в подушку! — возмутилась я.
— Вчера плакала, — сказала мама. — Я слышала!
Я закрыла лицо руками. Вот и мама туда же. Сдала с потрохами!
— Ладно, — Хорошев старший встал. — Я, пожалуй, пойду в гараж. Надо там кое-что починить. А вы пока… общайтесь.
— Сергей! — мать удивлённо посмотрела на него.
— Что? — он надел рабочую куртку, висящую на спинке стула. — Я ему верю. Пока. Но если что — у меня есть ружьё. Имей ввиду, пацан. Мне то на твои бицепсы, честно, плевать.
Папа вышел, хлопнув дверью. Мать вздохнула и робко улыбнулась Демьяну.
— Не бойтесь, он не стреляет ни в кого. Только травматом пугает. Я пойду, чай ещё поставлю. А вы пока посидите, ребятки.
Она поставила чайник на плиту и вышла. Мы остались вдвоём. Демьян в упор смотрел на меня, сжирая глазами, я — на него.
— Твой отец — жёсткий мужик, — сказал он.
— Он военный.
— Я понял. Мне в любом случае кабздец, да?
Он взял меня за руку, ухмыляясь. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и от этого прикосновения у меня в желудке запорхали полудохлые бабочки.
— Сонька, — сказал он тихо. — Прости меня. За всё. За прошлое. За то, что умолчал. За то, что ты узнала мою страшную тайну вовсе не от меня. Если бы я мог всё изменить…
— Не можешь, — перебила я. — Но можешь пообещать, что больше не будешь врать.
— Обещаю, — он посмотрел мне в глаза. — Только честная пионерская правда…
— Тогда скажи, — я сжала его руку. — Кто был на том видео? С кем ты снимался? Ты любил их?
Демьян резко покачал головой.
— Нет! Не-е-ет! Я их даже не помню. Это была работа. Грязная, мерзкая работа, которая позволяла мне платить за квартиру мамы и есть. Я ненавидел каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый фальшивый стон. Я закрывал глаза и представлял, что рядом — ты. И это слабо, но помогало. Ты была для меня недосягаема тогда…
— Помогало? — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу.
— Помогало не сдохнуть от отвращения, — он вытер мою щёку большим пальцем. — Я знаю, что это звучит как оправдание. Но я правда изменился. Ради тебя.
— Демьян…
— Я люблю тебя, Соня, — он притянул меня к себе. — Просто люблю. И всё тут.
Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Древесина, табак, Диор Саваж. Мой такой родной и незабываемый запах.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Но если ещё раз соврёшь — я сама тебя пристрелю из отцовского ружья.
— Договорились, мелочь пузатая, — сказал он.
— Сам ты мелочь пузатая, — ответила я и поцеловала его в чуть заросшую щеку.
Прямо в коридоре, где мама могла выйти в любую секунду. Прямо перед кухней, откуда пахло чаем и пирожками. Прямо перед новой жизнью, в которой не будет места лжи.
— Соня, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Твой отец правда не стреляет?
— Не знаю, — честно ответила я. — Но проверять не советую.
Он усмехнулся, и мы пошли пить чай.
Мама поставила на стол пирожки, налила чай в большие кружки и смотрела на Демьяна с таким выражением, будто уже выбирала нам имя первенца.
— А вы, Демьян, давно с нашей Соней знакомы? — спросила она.
— Четыре года, — ответил он. — С лагеря.
— Ой, так это вы были тем вожатым? — мама всплеснула руками. — Она тогда всё время про вас рассказывала! Какой вы добрый, какой заботливый и вежливый молодой человек!
Я закашлялась. Мама, ну зачем?
— Правда? — Демьян посмотрел на меня с нарочитым удивлением.
— Неправда, — я покраснела. — Ничего я не рассказывала.
— Рассказывала, — мама подлила ему чаю. — И открытку ему сделала. Самую красивую.
— Я знаю, — Демьян улыбнулся. — Я её до сих пор храню.
— Вот видите, — мама подмигнула ему. — Судьба.
Я сидела и чувствовала, как уши горят. Судьба, значит. Нашла время для судьбы.
— Мам, может, хватит? — попросила я.
— Хорошо-хорошо, — она встала. — Я пойду, папе чай отнесу. А вы пока… общайтесь.
Она вышла, и мы остались вдвоём на кухне. Демьян смотрел на меня, я — в кружку.
— Ты рассказывала обо мне маме? — спросил он.
— Может быть, — буркнула я. — Не твоё дело.
— Моё, — он взял меня за руку. — Всё, что связано с тобой — моё дело.
— Наглый ты, Демьян Греховный.
— Твой наглый, — он поцеловал мои пальцы. — И это уже не изменится. Понимаешь? Это только начало…
Я засмеялась. Впервые за несколько дней — по-настоящему, от души. И он засмеялся вместе со мной.
— Демьян, — сказала я, когда смех стих.
— Мм?
— Просто… спасибо. За то, что пришёл. За то, что не бросил. За то, что залез в окно, как ненормальный.
— А что мне оставалось? — он усмехнулся. — Ты заблокировала меня.
— Я не блокировала!
— А кто тогда не отвечал на сообщения?
— Я… я просто думала.
— Думай в следующий раз побыстрее, малышка, — Демьян обнял меня, прижимая к себе. — А то я уже седой от переживаний.
— У тебя нет седых волос.
— Появятся. С тобой точно появятся.
Я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, в унисон с моим.
— Сонь, тут ещё такой момент… хочу с тобой обсудить.
Я подняла голову, закусив губу. Греховный снова стал серьезный, как будто защищал дипломную работу.
— Через три дня состоится бракосочетание моего отца с матерью Вадима… Не могла бы ты… — брюнет запнулся, подбирая слова, мягко сжимая мою ладонь. — Не могла бы ты сопроводить меня на это ужасное мероприятие?
— С радостью. — Немедленно ответила я.
Но знала бы я заранее, чем это грандиозное событие обернется для меня, то послала бы Греховного на три буквы в тот же теплый вечер, вылив на его белоснежную рубашку кружку чая…
Глава 10. Преступление против себя
Вадим
Ладно, я не злорадствую. Разве что, самую малость.
— Потому что я беременна, Демьян! — верещит Алёнушка, поблескивая дужками от брекетов.
Какая, блять, прелесть. Я стану дядей!
— Ты… ты что?
— Что слышал, олух тупой! Постоянно переспрашиваешь ерунду! Чё, извилин и серого вещества вот тут не хватает?! — разъяренная блондинка толкает Демьяна в лобешник указательным пальцем с длинным нарощенным розовым ногтем.
Я прыскаю со смеху, прикрывая нескончаемую ухмылку ладонью.
— Поздравляю, папаша!
— Да что ты несешь, сука ботоксная? Мы ебались то по пальцам пересчитать, и то ты со спиралью, а я презики юзал!
— Ну вот! Осечка случилась! Раз в
