на Горбова, как лавина. Артём пытался контратаковать, но его тело стало медлительнее и, как следствие, предсказуемее. Азимов уклонялся и нырял, отвечал и снова уходил. Каждый его удар был выверенным и смертоносным.
Я уловила момент, когда Артём сломался. Не физически, хотя и это тоже. В первую очередь он сдался внутри. Что-то в его глазах погасло, сменилось пустотой и обречённостью. Он понял, что проиграл. Понял, что всё, что имело для него первостепенное значение: титул и слава, деньги и власть, — всё это уходит из его рук.
Ильяс тоже это увидел.
И ударил.
Бамм!
Правый кросс пришёлся точно в челюсть! Я услышала хруст кости даже сквозь крики толпы. Артём рухнул. Упал на спину, раскинув руки, и больше не шевелился. Рефери бросился к нему, начал отсчёт.
Один. Два. Три.
Я затаила дыхание.
Четыре. Пять. Шесть.
Ильяс стоял в центре клетки, тяжело дыша, глядя на поверженного противника.
Семь. Восемь. Девять.
Артём так и не пошевелился.
Десять.
Горбов был в глубоком нокауте.
Рефери махнул руками, останавливая бой.
И арена взорвалась яростным улюлюканьем и свистом!
Двадцать тысяч человек вскочили на ноги, крича и аплодируя. Музыка загрохотала из динамиков, свет прожекторов заметался по залу. Ильяс упал на колени посреди клетки и поднял лицо к потолку.
Мы сделали это! Он сделал это!
Седых уже был в клетке, обнимал Ильяса, что-то кричал ему на ухо. Врачи склонились над Артёмом, который начал приходить в себя. Журналисты ломились к ограждению, камеры снимали каждую секунду.
А я снова посмотрела на VIP-ложу.
Синичкин встал и собрался ретироваться, но опоздал: двое мужчин в штатском уже стояли рядом с ним, и один из них показывал удостоверение. Я видела, как Павел побледнел ещё сильнее, как затряслись его руки, он начал что-то быстро говорить, отрицательно качать головой.
Наручники щёлкнули на его запястьях. Камеры, до этого нацеленные на клетку, развернулись к ложе. Журналисты загудели, почуяв сенсацию.
Я же уже не сдерживала широкую победную улыбку.
Вот теперь всё точно вышло красиво.
Ильясу преподнесли пояс чемпиона под оглушительное скандирование трибун. Он поднял его над головой, и в этот момент наши глаза встретились. Он смотрел на меня сквозь толпу, сквозь хаос и шум, и улыбался разбитыми губами, и столько всего я прочитала в его тёмных глазах, что невольная дрожь предвкушения пробежала по позвоночнику.
В раздевалке было тесно от людей. Седых, Коля, Дмитрий, врач, какие-то журналисты, которых то пускали, то выгоняли. Ильяс сидел на скамейке, ему накладывали швы на бровь, но он не обращал внимания на боль.
Я подошла к нему, и мягко улыбнулась:
— Прими мои поздравления, чемпион!
— Спасибо… Лика, — негромко позвал он. — Ты уволена.
Седых удивлённо замер, все остальные тоже.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Уже?
— Уже. С этой секунды ты больше не мой менеджер.
— И кто же тогда будет вести твои дела?
— Найму кого-нибудь. Отбоя от кандидатов точно не будет, подберу подходящего.
Ильяс протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были грубыми, сбитыми, в ссадинах и крови, но прикосновение вышло невероятно нежным.
— И сегодня же я начну за тобой ухаживать. По всем правилам и без.
Он поднялся на ноги и, притянув меня к себе, нежно поцеловал, прямо на глазах у Седых, Коли, Дмитрия и бог знает кого ещё. Целовал долго, так, будто мы были одни во всей вселенной.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, тренер ехидно хмыкнул:
— Давно пора.
Я спрятала лицо на груди Ильяса и счастливо рассмеялась.
Это была полная и безоговорочная победа! Наша победа!
