спорил. Не задавал глупых вопросов. Он вышел, и через минуту я услышала его разговор по телефону: не с рядовым педиатром, а с кем-то, кому он отдавал чёткие, жёсткие приказы: «Лучшего специалиста. Немедленно. Ко мне на дом. Все анализы, всё оборудование. Сейчас же».
Врач приехал через сорок минут — пожилая, спокойная женщина с умными глазами. Она осмотрела Мишу, пока Демид стоял в углу, превратившись в статую. Его лицо было каменным, но я видела, как дрожат его сжатые в кулаки пальцы.
— Острая вирусная инфекция, — заключила врач. — Ничего критичного, но переносит тяжело. Нужно сбивать температуру, обильное питьё, покой. Я оставлю рекомендации и препараты.
Она ушла, оставив рецепты и ощущение, что катастрофа отведена, но опасность ещё витает в воздухе. Демид проводил её до лифта и вернулся в комнату. Он подошёл к кровати, посмотрел на спящего, уже под действием жаропонижающего, Мишу. Потом поднял на меня взгляд. В его глазах была та самая первобытная, животная паника, которую я видела в зоопарке, но теперь она была в тысячу раз сильнее.
— Он… он будет в порядке? — Да, — сказала я твёрже, чем чувствовала сама. — Просто сильный вирус. Пройдёт.
Он кивнул, но не уходил. Он сел в кресло у кровати и замер, уставившись на племянника. Так началось наше круглосуточное дежурство.
Мы не сговаривались. Просто вошли в режим. Я была на передовой: измеряла температуру, поила с ложечки тёплым морсом, меняла пропотевшую пижаму, пела тихие песни, когда он стонал во сне. Демид был тылом. Он приносил всё, что я просила: лёд, новые простыни, чай с лимоном для Миши. Он молча стоял в дверях, когда я была внутри, и отходил, когда я выходила, чтобы не мешать. Он был тенью, огромной и беспомощной.
Ночь была самой страшной. Температура снова подскочила. Миша бредил, звал то маму, то меня. Я сидела на краю кровати, держа его горячую руку в своих, а Демид стоял на коленях с другой стороны, протирая ему лоб и шею мокрым полотенцем. Наши руки иногда соприкасались над телом ребёнка — быстро, функционально, но каждый раз это прикосновение било током. Мы были двумя маяками в шторм, пытающимися удержать на плаву маленький кораблик.
— Почему он? — вдруг хрипло спросил Демид в кромешной темноте, нарушаемой лишь светом ночника. — Почему он должен болеть? Он уже столько пережил…
— Он ребёнок, Демид, — тихо сказала я. — Дети болеют. Это не наказание. Это просто жизнь.
— Я не могу это контролировать, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало отчаяние. — Я могу купить ему всё. Обеспечить безопасность. Но от этого… от этого я не могу защитить.
— Никто не может, — ответила я, и моя рука сама потянулась, легла поверх его, всё ещё сжимавшей полотенце. — Но можно быть рядом. Это и есть защита.
Он перевернул ладонь и схватил мою руку. Не осторожно, не легко. А с силой утопающего, хватающегося за соломинку. Его пальцы были холодными, хотя в комнате было душно.
— Не уходи, — вырвалось у него. — Пока он… пока не станет лучше. Пожалуйста.
В этих словах был не приказ работодателя. Была мольба. Я сжала его руку в ответ.
— Я никуда не уйду.
Так мы и просидели до утра — он на полу, прислонившись к кровати, всё ещё держа мою руку; я — на краю матраса. Наши тела были измождёнными, но бдительность не ослабевала. Мы молчали, слушая его дыхание. И в этой совместной, изнурительной вахте исчезли все барьеры. Не было больше няни и хозяина. Не было почти-поцелуя и неловкости после него. Были двое взрослых, объединённых общей тревогой и общей любовью к маленькому, хрупкому существу.
Под утро температура наконец начала спадать. Миша уснул глубоким, уже не бредовым сном. Я аккуратно высвободила свою онемевшую руку из хватки Демида и встала, чтобы принести свежей воды.
Когда я вернулась, он всё ещё сидел на полу, уронив голову на край матраса рядом с Мишиной рукой. Он спал. Суровые черты его лица в рассветных сумерках смягчились, губы были слегка приоткрыты. Он выглядел уставшим, беззащитным и… молодым.
Я накрыла его плечи пледом, который валялся рядом. Он не проснулся. Я села в кресло напротив и смотрела на них. На двух самых важных мужчин в моей жизни, которые спокойно спали, наконец-то выиграв эту ночную битву.
Болезнь была испытанием. Но она же стала тем плавильным тиглем, в котором окончательно растворились последние остатки наших ролей по контракту. Теперь мы были просто Ликой и Демидом. Людьми, которые дежурят у постели больного ребёнка. Которые держатся за руки в темноте. Которым не нужно ничего объяснять. Потому что всё, что важно, лежало здесь, между нами, и дышало тихим, ровным дыханием выздоровления.
Глава 22. Уязвимость
Лика
Он проснулся, когда солнце уже поднялось над небоскрёбами. Плед сполз с его плеч, он сидел на полу, привалившись к кровати Миши, и впервые за всё время я увидела Демида Волкова… потерянным.
Миша спал. Ровно, глубоко, с прохладным лбом. Кризис миновал. Но Демид, казалось, не замечал этого. Он смотрел на племянника с такой концентрацией, будто боялся, что тот исчезнет, стоит отвести взгляд.
— Ему лучше, — тихо сказала я. — Температура спала. Он просто спит.
Он кивнул, но не шелохнулся. Его рука лежала на краю матраса, рядом с Мишиной ладошкой, но не касалась. Как будто он боялся прикоснуться. Как будто боялся, что его прикосновение может причинить боль.
— Демид, — я присела на корточки рядом с ним, оказавшись на одном уровне. — Ты слышишь? Ему лучше.
— Я слышу, — ответил он. Голос был хриплым, севшим от бессонницы и молчания. — Я просто… не могу перестать видеть это.
— Что?
Он поднял на меня глаза. В них не было той стальной брони, к которой я привыкла. Они были открытыми, воспалёнными, полными такой древней, невысказанной боли, что у меня сжалось сердце.
— Её. Таню. Я видел её вчера. В нём. Когда он лежал и бредил, звал маму. Я видел её лицо. И я думал только об одном: я снова не справился. Я снова не уберёг.
Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину комнаты, как тяжёлый камень.
— Я не был там, когда она нуждалась. Я был занят. Деньгами, сделками, своей чёртовой империей. Я думал, что успею. Что будет завтра, послезавтра, через год. А завтра не случилось.
Его пальцы сжались в кулак на одеяле.
— И когда он
