в душ и спать. И совсем не хотелось общаться с женихом. Артем уже несколько часов подряд обрывал телефон и непрерывным потоком слал голосовые, которые Алена еще не успела прослушать. Два часа назад, беседуя по видеосвязи с перспективным и весьма сложным клиентом, она ограничилась коротким сообщением названивающему Митрофанову: «Очень занята, как освобожусь — перезвоню». Но потом закрутилась, а, сев в машину, и вовсе предпочла музыку и виды ночного Петербурга беседе с парнем, за которого скоро собиралась замуж. Городские огни, подсвеченные дворцы, мосты и каналы — все это удивительно гармонично ложилось на саундтрек к «Бегущему по лезвию». Она не хотела сейчас ни с кем говорить, не хотела слушать ни о новых проектах, ни о грядущей церемонии, ни тем более о любви. Алена устала и мечтала о теплом душе, сэндвиче с индейкой и широкой постели, на которой можно распластаться звездой до самого утра.
Утомленная, скинула в прихожей туфли, а костюм оставила в беспорядке на диване — после визита на станцию он явно требовал химчистки. Фаркас был прав — место не подходило для светлого и цивильного. Джинсы и кожа — вот идеальный дресс-код для подобных заведений, ну или рабочий комбинезон. Девушка улыбнулась, вспоминая мастерскую и странное логово, которое язык не поворачивался назвать клубом.
Спонтанно согласившись на предложение Дмитрия, она ожидала что-то подобное: грязь, мат и похабные шутки, мастерскую на окраине, где работают не столько за деньги, сколько за интерес. Интуиция и логика Алену не подвели, но в то же время, проведя почти два часа среди чумазых мужланов, в пропахших краской и машинным маслом цехах, она действительно испытала ощущения, сродни тем, что чувствовала, стоя на палубе корабля, отправляющегося в первое плаванье, когда под ногами оживает, просыпаясь, ворча и разгоняя турбины машинного отделения, почти живое непостижимое существо, готовое бросить вызов мировому океану. Так и «Станция» была живым организмом, спаянным из крепких деталей, мужской бравады, веры в себя и того непостижимого «авось», который издревле покровительствовал всем безбашенным авантюристам. Это был не гараж, а лаборатория алхимиков, где знали формулу превращения хлама в произведения искусства. И это нельзя было оценить, используя только мерила рентабельности, выгоды и перспективы роста.
Если на верфи отца все подчинялось контрактам, происходило согласно срокам и измерялось прибылью, то на «Станции» царил одержимый, почти священный культ самого процесса. Механик, возившийся с раритетным двигателем, ворчал на него, как на капризную, но горячо любимую жену. Громкий, грузный, похожий на медведя Серега был не столько хозяином, сколько признанным неформальным лидером, к которому обращались за советом и помощью, не боясь ругани и укора, как к грозному, но разумному отцу.
За похабными шутками, панибратскими обращениями на «ты» и по кличкам пряталась грубая мужская дружба. На «Станции» не врали. Могли нахамить в лицо, но никогда бы не воткнули нож в спину. В ее мире все было с точностью до наоборот.
Алена почти физически чувствовала силу этого места, на уровне инстинктов вбирала чужие эмоции. «Станция» была пристанищем и убежищем, она жила талантами и надеждами, дышала свободой и верой в ближнего. И именно это, а не несколько сотен квадратных метров земли, хотели отнять у них. Не просто бизнес. Дом. Семью.
Днем в офисе на Дегтярной они с Дмитрием говорили на разных языках. Он видел угрозу дому. Она — «неадекватную компенсацию» и «политические риски». Теперь эти риски обрели плоть и запах машинного масла, металла и мужского пота. Стоя в центре кластера будущего Приморского квартала, Орлова понимала, что уже не сможет остаться от этой проблемы в стороне. Ей потребуется время и больше информации, чтобы выработать стратегию, но она определенно готова принять вызов. Не только потому, что внезапно прониклась симпатией к мужикам в засаленной робе, но в первую очередь из-за того, что всегда любила сложные проекты.
— Ладно, Фаркас, — они уже стояли у ее хэтчбека, когда юрист вынесла вердикт странной экскурсии. — Ты свое доказательство предоставил. Я его приняла.
А потом произошло то, что никак не укладывалось в деловые отношения. Нет, Дмитрий не набросился на нее с поцелуями на глазах у посмеивающихся приятелей. Не пригласил на свидание и не поинтересовался ближайшими планами.
— Погоди, ты испачкалась, — сказал коротко и достал из кармана бумажный носовой платок. Не спрашивая, коснулся щеки и тихо выругался. — Похоже на антикор. Стой здесь, я сейчас.
Эта сцена вновь предстала перед глазами девушки, когда, не включая верхний свет, она вошла в ванную. Мягкая подсветка зеркала выхватила из полумрака уставшее лицо с неожиданно ярко, оживленно блестящими глазами. Алена провела пальцем по едва заметному красноватому пятну на скуле. И тело отозвалось тактильной памятью, сделав касание острым, значимым, как тогда…
«Погоди, ты испачкалась». Его голос, низкий и спокойный. «Закрой глаза. Это уайт-спирит, нельзя, чтобы попал на слизистую. Отверни голову».
Она послушалась, подставив щеку. Почувствовала, как по коже побежали мурашки. Ощутила тепло, исходящее от стоящего вплотную мужчины, и вслушалась в его ровное дыхание. А после была шершавая ткань, резкий запах уайт-спирита, и пальцы, взявшие ее за подбородок с неожиданной нежностью.
«Холодит?» — шепот прозвучал так близко, что Алена не сдержала дрожь, зажмурилась сильнее, стараясь выровнять дыхание. Но ее хваленная выдержка сбоила, не поддаваясь контролю. Тело отказывало подчиняться хозяйке — во всем мире за закрытыми веками остался только он. Тепло пальцев на коже. И невыносимое, тягучее напряжение между ними.
Она не могла вымолвить ни слова, но губы сами приоткрылись в беззвучном стоне. Она боялась пошевелиться, боялась, что малейшее движение разрушит хрупкий, пьянящий миг. Хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы эти руки скользнули ниже, смыли с нее не грязь, но все приличия, обязательства, страхи. И Фаркас словно почувствовал бессловесный зов.
Алена слышала, как дыхание мужчины сбилось, став глубже. Большой палец замер на щеке, больше не вытирая, а гладя, лаская, спрашивая дозволения. Орлова замерла. Тело наполнило горячее густое желание, такое, что если откроешь глаза, то все — пропала, поддалась на животный призыв. Она знала — один взгляд и поцелует его, забыв о том, где находится, наплевав на грубые шутки и скорую свадьбу, потому что губы Дмитрия — единственное, о чем девушка могла думать в тот миг.
С диким усилием воли Алена тогда отшатнулась, пробормотала слова дежурного прощания и, сев в машину, дала по газам, сбегая от собственной слабости, от запретного чувства и желания, которому так хотелось поддаться. Тогда она соблюла приличия, но сейчас в квартире на Крестовском Орлова
