внимания, на корчащееся в «предсмертной агонии» тело, ушла на кухню, откуда вернулась с графином воды и большой салатной миской.
— Пей! — приказала она, практически силой заставляя, вероятно, уже бывшего жениха подчиниться. — А теперь два пальца до самой глотки!
Митрофанов сопротивлялся. Отбивался пролив графин. Забился в угол между диваном и стеллажом и принялся жалостливо материться, не забывая при этом стонать от «близкой кончины» и скулить от разбитого сердца.
Через десять минут приехала скорая, еще через пятнадцать вне себя от злости и паники прилетела Ксения Митрофанова, вызванная, видимо, кем-то из подписчиков.
— Что ты с ним сделала⁈ — закричала она на Алену, едва переступив порог.
— Артем устроил истерику и принял ваши таблетки, Ксения Владленовна, — холодно парировала Алена, пока медики пытались успокоить хнычущего пациента. — Подтверждение в записи прямого эфира.
Тем временем под окнами начал собираться стихийный митинг. Подъехали несколько машин с телевизионными камерами, подтянулся хор плакальщиц из фанаток Митрофанова, прицельно снимающий на смартфоны окна их квартиры и выкрикивающий проклятия в адрес «шлюхи-невесты».
Алена стояла у окна, глядя на происходящее безумие. Она отвечала только на вопросы врачебной бригады, отгородившись от матери жениха лаконичными «да» и «нет». Не было слез. Даже нервы и те, казалось бы, натянутые до предела, не рвались и лишь звенели льдом коротких выверенных фраз. Внутри Орловой набирала силу мрачная торжественность панихиды по идеальной жизни, разбитой вдребезги о ревнивую надуманную истерику.
Примерно через час, промыв Артему желудок и убедившись, что угрозы жизни нет, медики передали Митрофанова в руки матери. Бледный, жалкий, закутанный в плед, он, всхлипывая, позволил Ксении отвести себя к лифту. Алена проводила их до выхода из подъезда и не успела отвернуться, как выскочивший из-за угла какой-то пронырливый репортеришка заснял всех троих на фоне припаркованного у парадной Bently светской львицы.
Через несколько минут эта картинка разлетится по всем пабликам и станет финальным аккордом их помолвки. «Измена со стриптизером и суицид на публику — конец идеальной пары», — мысленно озаглавила Орлова грядущие статьи.
В разгромленной квартире на полу валялась бутылка, виски из которой разлилось липким пятном по светлому паркету. Алена медленно опустилась на пол, обхватив колени руками. «Идиоты. Жалкие, истеричные идиоты. И я — самая большая из них, потому что добровольно согласилась на роль в тупом кукольном театре!» Мысль уколола острой иглой. Она годами выстраивала идеальный образ, который разрушили за полчаса парочка фотографий, сплетни дуры и истерика взрослого ребенка, превратив всю ее жизнь в позорный идиотский цирк.
Девушка сидела в тишине квартиры, не шевелясь и не испытывая ничего кроме чувства полного опустошения. И в этом оглушительном вакууме разрушенной до основания жизни вдруг завибрировал, тускло светясь, валявшийся рядом телефон. «Фаркас», — было написано на экране.
Алена прикусила губу, проглатывая внезапно подступивший к горлу ком. Дмитрий уже знал. Он все видел.
Палец замер над экраном. Ответить? Сбросить? Завыть от ярости и стыда? Или молча наблюдать, как гаснет последняя связь с тем, из-за кого все началось?
11 ночей до свадьбы. Дмитрий
Вторник Дмитрий планировал провести на даче у матери за трудотерапией по выкапыванию любимого народного корнеплода. Фаркас здраво предполагал, что физическая работа способна отвлечь от дурацких мыслей, крутящихся в голове, как заезженная пластинка. Со «Станцией» надо было что-то решать, но дельной идеи не возникало. Кроме предложения Орловой все остальное отдавало революционным абсурдом или тянуло на провальную авантюру. Вдобавок ко всему здраво мыслить мешала засевшая в мыслях точно заноза «девчонка-Аленка».
Сегодняшняя встреча, стартовав с холодной, плохо скрытой агрессии завершилась искрами, от которых чудом не полыхнуло все топливо на базе. Алена могла сколько угодно сбегать, прятаться в своем новеньком автомобильчике, отгораживаться офисным столом и делать вид, что между ними только бизнес и ничего лично, но язык тела кричал обратное. Она его явно хотела. Так же сильно, как и он ее. И разговор шел уже не просто о поцелуях или телефонных разговорах. Фаркаса подмывало вскочить в седло и завалиться под окна элитки на Крестовском или ворваться в стерильный кабинет на Дегтярной, чтобы прижать неприступную королеву и сорвать с нее весь этот пафосный лоск. Он видел ее настоящую — сегодня за грубыми шутками, в крепких, не боящихся грязи рукопожатиях, в мимолетных взглядах — живых, умных, понимающих процесс. Он чувствовал сталь внутреннего стержня, который держал идеальную осанку и чеканил легкие шаги, а еще Дмитрию казалось, что он почти физически ощущает жар девичьего сердца под всей этой защитной скорлупой из правил и обязательств.
Но, она дала обещание другому и, кажется, намеревалась его сдержать. Идиотизм происходящего бесил, но Дмитрий уважал свободу чужих решений. В конце концов, Елена Орлова определенно была сильной личностью, способной не только совершать, но и отвечать за свои поступки. И если принцесса не нуждается в спасении, должен ли рыцарь штурмовать башню?
Рассуждая таким образом, мужчина подготовил термос с чаем на утро — заварка и два кубика сахара, осталось только добавить кипятка. Собрал рюкзак с вещами, на случай если придется задержаться на несколько дней, и проверил документы и зарядные устройства. Неожиданностей не хотелось даже в короткой дороге.
Телефон запищал. Наверно очередным дурацким видео от Сереги. Дмитрий хотел проигнорировать, но мельком глянул на превью и тут же схватил мобилу — с экрана кривилось знакомое лицо слащавого мажора. Митрофанов! Тот самый, что ошивался около Аленки в салоне, пока они с Рокси выбирали тачку.
— Димас, смотри, не твоя ли это сегодняшняя краля? — Серега нетрезво хихикнул в голосовом. — Женишок-то ее убивается прямо в эфире! Зыркани, пока не заблокировали!
Дмитрий щелкнул по ссылке. И попал в сумасшедший дом. Картинка тряслась, но угадывался жилой и явно дорогой интерьер. Фаркас сразу узнал мажорного сопляка, слюнявого и пьяного, валяющегося на полу. Услышал вопли о «любви», «измене» и «смерти». А потом в переметнувшемся дрожащем кадре увидел ее — возвышающуюся над этим безумием, с абсолютно каменным лицом, на котором только глаза горели яростным презрением. Это было подло и мерзко, напоминало подсматривание в замочную скважину и гадкий интерес к чужим скандалам, но Дмитрий все равно смотрел не отрываясь. На нее, ледяную королеву, пытающуюся остановить цирк. На распущенные мокрые после душа волосы, с которых вода стекала на тонкий шелк и мочила халат, на длинные ноги и мелькнувшую в разрезе потаенную суть, выставленную напоказ, когда бухой мудак схватил за одежду. Как это пьяное чмо орало, рыдало и давилось таблетками,
