в его руках, все силы покинули меня. Когда желудок сжимается и я снова чувствую привкус желчи, я ничего не могу с этим поделать. Меня рвет, живот болезненно сжимается, но ничего не выходит.
Киллиан что-то бормочет на гэльском. Пока меня выворачивает, его руки перестают быть сковывающими и теперь поддерживают меня; в глазах стоят слезы, а в носу жжет. Я упираюсь окровавленными ладонями в пол и смотрю на них, в то время как мой пустой желудок снова и снова пытается избавиться от тошноты, не понимая, что ту болезнь, которая меня терзает, изгнать невозможно.
Это та болезнь, которая проникает до самого костного мозга.
Киллиан несет меня в мою каюту. Этот убийца. Этот наемник, которому плевать на человеческую жизнь, несет меня на руках так бережно, как ребенка. Он укладывает меня на кровать и приносит стакан воды. Я беру его трясущимися руками и выпиваю все до дна, сосредоточившись на точке на стене за его плечом, чтобы не упасть.
— Тебе нужна еда.
Киллиан пододвигает стул к кровати и садится, глядя на меня с непроницаемым выражением лица, за что я ему благодарна. Я не хочу знать, о чем он думает. Я не хочу знать ничего, кроме того, как помешать Димитрию причинить вред Назу.
— Тебе следует отправить ему мои фотографии. — Я показываю на свое разбитое лицо, с удивлением отмечая, как дрожит мой голос и как жарко в комнате. Жарко и душно. — Димитрию, я имею в виду. Ты должен отправить ему мои фотографии крупным планом, где видно лицо и шею.
Киллиан откидывается на спинку стула. В его тоне слышится легкое веселье.
— Это то, что я должен сделать?
Я киваю.
Как он может быть таким спокойным? Он, должно быть, очень часто убивает людей.
— Или видео. Я буду кричать и умолять очень убедительно.
Теперь его голос звучит задумчиво.
— Бьюсь об заклад, так и будет.
Дверь распахивается, когда корабль медленно накреняется на волне. Мой желудок вздрагивает.
— Ох. — Меня осеняет новая догадка, и я поднимаю глаза на Киллиана. — Или ты собирался убить меня первой?
Наши взгляды встречаются на невыносимо долгое мгновение, прежде чем он снова заговаривает.
— Ты знаешь, что я не собираюсь тебя убивать.
Я обдумываю его слова, прежде чем ответить. Затем снова киваю.
— Да.
— Что еще ты знаешь? — Он подается вперед, упирается локтями в колени и сплетает пальцы, глядя на меня.
Я смотрю на свои руки, держащие пустой стакан. Мои дрожащие, испачканные кровью руки.
Как я здесь оказалась? Что со мной случилось? Как это стало моей жизнью?
— Я знаю, что ты не хотел меня бить, но ты это сделал. Ты чувствовал, что должен это сделать. — В ответ я слышу лишь молчание, поэтому продолжаю. — Я знаю, что Рафаэль пытался притвориться, что он главный. — Я тихо и глухо смеюсь. — Но это явно было не так. Я знаю, что у Димитрия есть что-то, что тебе нужно. — Я снова смотрю на Киллиана. — И я знаю, что ты думаешь, будто сможешь получить это, обменяв на меня.
— И я прав?
— Да.
— Хорошо. Мне ненавистна мысль о том, что я проделал весь этот путь зря.
— Но есть много вещей, которых я не знаю.
Киллиан наклоняет голову, рассматривая меня, и я воспринимаю это как разрешение продолжить. Я на мгновение задумываюсь, а затем решаюсь задать самый насущный вопрос.
— Кто ты?
Он улыбается, но снова этой жестокой улыбкой. Той, которая придает ему вид маньяка-убийцы.
— Лучше спросить не кто, а что.
— О, я уже знаю, что ты такое.
Улыбка становится насмешливой.
— Расскажи-ка.
— Ты человек, который сделает все, что сочтет нужным, чтобы получить желаемое. Все что угодно, включая то, чего он не хочет делать. Включая насилие и убийство.
— А. Значит, я монстр с совестью?
— Нет, просто монстр. Если бы у тебя была совесть, ты бы не делал того, что считаешь неправильным. Но ты все равно это делаешь.
Киллиан смотрит на меня какое-то мгновение.
— В мире и так достаточно героев. Идеалистов с высокими моральными принципами, но слабыми желудками, крикливых, но бесхребетных. Даже самые благородные войны оплачиваются кровью. Миру действительно нужны монстры, готовые делать грязную работу, чтобы все остальные могли спокойно спать по ночам.
— Это то, что ты говоришь себе, чтобы спокойно спать по ночам?
— Позволь спросить тебя: если бы тебе пришлось убить одного человека, но это спасло бы бесчисленное множество жизней, ты бы это сделала?
— Это не мне решать.
Потеряв терпение, Киллиан качает головой.
— Гипотетически.
— Гипотетически или нет, но решать, кому жить, а кому умереть – это работа Бога, а не моя.
Он усмехается.
— Если Бог и есть, мы ему давно наскучили. Он перешел к другим проектам. Он больше не обращает на нас внимания.
Я уже слышала этот аргумент раньше, и, как всегда, он меня не убеждает. То, что мы не понимаем, как что-то работает, не значит, что оно не работает.
— Я знаю, что быть циничным проще, — говорю я, выдерживая его взгляд. — Я знаю, что мир полон страданий, и люди наносят друг другу ужасные раны, и может казаться, что мы одни. Но это не так. Он всегда рядом, ждет, когда мы обратимся к Нему.
Я чувствую, что Киллиана все больше раздражает эта тема.
— Зачем нам хотеть обращаться к Нему? — говорит он. — Этот ваш Бог – мелочный маленький диктатор, который не заслуживает нашего поклонения. Ты вообще читала Библию? Это история ужасов. Бог – маньяк с наклонностями к геноциду. Твоя вера напрасно тратится на Него.
Я смотрю на Киллиана, удивляясь, что у него такие сильные эмоции по этому поводу и что такой человек, как он, хоть немного знаком с этой замечательной книгой.
— Зачем твоему Богу позволять существовать кому-то вроде Гитлера? — настаивает он. — Зачем Ему допускать изнасилования и порабощения детей? Зачем Ему допускать столько страданий?
— Потому что нам была дана свобода воли. Мы не были созданы, чтобы быть рабами. То, как мы проживаем свои жизни, – это наш выбор, и если мы выбираем быть злыми… Он позволяет это.
— В этом нет никакого смысла, — сухо отвечает Киллиан.
—
