платья. Его пальцы, грубые и властные, скользят по внутренней стороне бедра, оставляя за собой дорожку из огня.
— Моему «святому» отцу за стенкой вряд ли понравится то, что я сейчас с тобой сделаю, — шепчет он грубо, и я чувствую, как его зубы остро прикусывают мою шею. — Все так сильно хотят, чтобы я пошел против закона... Но никто пока не знает, что закон в этом доме — я. Только я. Скажи, что ты моя. Скажи это, пока никто не смотрит, — спешно хрипит голосом искусителя Габриэль.
Он не ждет ответа. Его рука бесцеремонно ныряет под шелк белья, и я тоненько всхлипываю в его ладонь. Наглые пальцы безошибочно находят чувствительную горошину и нетерпеливо начинают с ней играть. Цепляюсь руками за перила в жалких попытках удержать равновесие и остаться на ногах, которые предательски подкашиваются. Его ласки намеренно грубые, лишенные нежности, пропитанные той самой больной страстью, которая связала нас прошлой ночью у тела соседа. Он словно знает каждое мое слабое место, каждый нерв, который заставляет меня выгибаться дугой.
— Какая же ты грязная, — сладко выдыхает непристойность прямо мне в ухо, пока его фаланги скользят по мокрым чувствительным лепесткам и доводят меня до исступления. — Пришла в дом убийцы, врешь его отцу, а сама дрожишь от того, как грубо и неправильно я тебя беру. Да ты ничем не лучше меня, моя милая Линда.
Я закидываю голову назад, упираясь затылком в его крепкое плечо. Перед глазами плывут звезды и темное небо. Размытым взглядом замечаю, как внизу охранники задерживаются у фонтана, о чем-то переговариваясь. Адреналин смешивается со страстью в густой, удушающий коктейль. Я чувствую, как вторая рука Габи крепко сжимает мою грудь, сминая ткань, не заботясь о том, останутся ли синяки.
Мне плевать. В этот момент я действительно ничем не лучше него. Я хочу этой боли, этой грубости, этого позорного риска. Его ритм становится быстрее, его шепот — всё грязнее, и я чувствую, как почва уходит у меня из-под ног.
Холод ночного воздуха бьет по моей обнаженной коже в ту же секунду, когда Габриэль резко разрывает контакт. Я едва не вскрикиваю от этой внезапной пустоты, мои пальцы всё так же судорожно цепляются за перила, пытаясь удержать равновесие. Тяжело и загнанно дышу, растерянно глядя на него через плечо. Габи стоит в паре шагов, его силуэт кажется черным провалом на фоне звездного неба.
Он действует молниеносно и хищно. Одним резким движением сбрасывает с тела рубашку прямо на каменный пол балкона, следом звучит характерный лязг от пряжки ремня. В призрачном молочном лунном свете его торс кажется вылитым из стали — каждое движение мышц отточено, каждая линия дышит опасной силой. Я не могу отвести глаз. В этих жестах нет романтики, только первобытное желание избавиться от всего, что мешает ему обладать мной полностью.
Когда Габи возвращается ко мне, он уже другой. В его глазах больше нет насмешки — только концентрированная, обжигающая потребность.
— Ты сама ко мне пришла, Линда, — рычит он, прижимаясь своим обнаженным телом к моей спине. — Теперь не надейся выйти отсюда прежней.
Он снова разворачивает меня, но на этот раз поднимает, усаживая на широкий мраморный парапет. Мои ноги обвивают его талию, я чувствую кожей холод камня под собой и невыносимый жар его кожи напротив. Теперь мы на виду у всей территории, если кто-то из охраны решит поднять голову — нас ничто не скроет. Этот риск заставляет кровь пульсировать в висках с утроенной силой.
Сильные руки Габриэля властно обхватывают мои бедра, подтягивают меня к самому краю.
— Смотри мне в глаза, — сухо приказывает он.
Я подчиняюсь. Я вижу в его зрачках свое отражение — растрепанная, с горящими глазами, совершенно потерянная. Его толчок резкий, глубокий, лишенный всякой прелюдии — вырывает из моей груди стон, который я не успеваю подавить. Габриэль тут же впивается в мои губы, заглушая мой крик поцелуем, в котором чувствуется вкус железа и отчаяния.
Мы движемся в едином, рваном ритме, который задает не страсть, а сама тьма. Каждое движение словно удар хлыстом, каждое прикосновение будто ожог. Его обнаженная грудь прижимается к моей, и я чувствую, как бешено колотится его сердце, разбивая ледяную броню, которую он носит днем. Жесткие пальцы впиваются в мою спину, оставляя отметины, но я лишь сильнее притягиваю его к себе, желая раствориться в этой боли.
— Еще... — шепчу я надрывно, задыхаясь, теряя связь с реальностью. — Габриэль...
Внизу, в саду, слышится смех одного из охранников и щелчок зажигалки. Они совсем рядом, под нами. Это осознание доводит мое возбуждение до предела. Я чувствую, как каждая мышца в моем теле натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Габриэль ускоряется, его движения становятся яростными, почти сокрушительными. Он берет меня так, будто пытается забрать саму мою душу, сделать меня частью своего преступного, обреченного мира.
Когда финал накрывает нас обоих, небо над головой будто раскалывается. Я вцепляюсь в его плечи, кусая губы, чтобы не сорваться на вопль, пока мир вокруг рассыпается на тысячи сверкающих осколков. В этот момент я понимаю: я не просто соучастница. Я его продолжение. И никакой суд, никакие стены тюрьмы не смогут это изменить.
Мы замираем, тяжело дыша в объятиях друг друга. Габриэль утыкается лицом в мой изгиб шеи, и я чувствую, как его горячее дыхание постепенно выравнивается. В этой тишине, нарушаемой лишь шорохом начавшегося дождя по крыше, я внезапно осознаю — он так и не пообещал мне, что откажется от показаний… И что я буду дальше делать, как жить, если он меня оставит…?
26. Глава двадцать шестая
Я не успеваю открыть рот. Крепкие пальцы стискивают бедра и стаскивают меня с подоконника, ставят на ноги и толкают в сторону спальни. Мы врываемся в комнату почти бегом. Снизу доносится резкий окрик охранника и шелест гравия — кажется, наши тени на фоне ночного неба или неосторожный звук всё-таки заставили их насторожиться. Габриэль захлопывает балконную дверь и с силой задергивает тяжелые бархатные шторы.
В помещении мгновенно воцаряется удушливая, густая темнота. Воздух здесь пахнет старым деревом, дорогим табаком и чем-то металлическим, холодным. Габриэль толкает меня на кровать, я громко охаю от неожиданности и утопаю в мягком покрывале, ярко источающем аромат своего хозяина. Габи нависает сверху, его лицо образовывает лишь резкие углы в полумраке, а глаза сверкают, словно у хищника, загнавшего добычу в угол.
Но этот пыл внезапно гаснет, так же быстро, как и возникает. Он отстраняется, садится
