это трижды. В животе снова закручивается тот самый тугой узел. Он импульсивен, он на грани. Эта пылкость пугает и одновременно заставляет меня хотеть его так сильно, что руки начинают дрожать.
Мой пациент на сегодня — господин Миллер, мужчина пятидесяти лет с лицом грустного мопса. Его «трагедия» в суровых реалиях кажется мне буквально глупой насмешкой вселенной.
— Линда, вы не понимаете, — хнычет он, теребя платочек. — Мой кот, Барни, вчера посмотрел на меня с таким... экзистенциальным упреком. Я уверен, он осуждает мой выбор обоев в спальне. Я не спал всю ночь! Мне кажется, мы теряем с ним эмоциональную связь.
Боже. Кто-нибудь знает, что я тут вообще делаю…?
Я смотрю на него исподлобья, кажется, все эмоции написаны на моём лице красным маркером. В голове всплывает картина: мы с Габриэлем в дожде, бетонная плита, труп соседа... А здесь человек страдает из-за взгляда кота.
— Господин Миллер, — я изо всех сил стараюсь не рассмеяться и не закричать одновременно. — Возможно, Барни просто хочет больше сухих кошачьих камушков, а не обсуждения дизайна интерьера. Давайте попробуем технику «глубокого дыхания через миску с кормом».
К концу часа я чувствую себя выжатым лимоном. Работа психологом в такие дни — это особый вид мазохизма.
Вечером я вваливаюсь в квартиру, мечтая только о душе. Но не успеваю я стянуть вторую туфлю, как дверь распахивается от мощного удара. В прихожую влетает Елена. Без стука и приветствия. Она выглядит будто фурия: волосы растрепаны, глаза красные.
— Doamne ajută! (рум. — Боже помоги!) — орет она на румынском, а потом переходит на русский, нещадно мешая матерные слова. — Этот идиот! Этот сумасшедший ублюдок! Линда, ты вообще понимаешь, что он натворил?!
— Лена, успокойся! Что случилось? Суд закончился?
— Закончился?! — она швыряет свою сумочку в стену. — Он его уничтожил! Габриэль не просто не отказался от показаний, он начал нести такую ахинею! Он признал даже то, чего не совершал! Он вел себя как самоубийца, провоцировал судью, смеялся адвокату в лицо!
Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног.
— И что... какой приговор? — шепчу я рвано, буквально ощущая, как лопаются от напряжения голосовые связки.
— Десять лет, Линда! Десять! — Елена почти рыдает от ярости. — Он намеренно завалил всё. Он сам запер себя в клетку. Этот козёл отправился за решетку на целое десятилетие, и, кажется, он был этому чертовски рад!
В ушах начинает звенеть. «Жди меня», — написал он утром. Теперь я понимаю, что это было не обещание встречи вечером. Это был приговор.
28. Глава двадцать восьмая
Я сижу в кресле, уставившись в одну точку на стене, уже несколько часов. В комнате темно, но я не включаю свет. Темнота кажется мне сейчас более честной, чем электрическое сияние. Слова Елены о десяти годах звенят в моих ушах, словно похоронный марш.
Утром мой телефон оживает, вибрируя на журнальном столике. Я надеюсь увидеть сообщение от него, но на экране высвечивается имя Альберта.
«Вы дерьмовый психолог, Линда. И ваша подруга — такой же никчемный адвокат. Вы оба не справились».
Я отбрасываю телефон. Смех, хриплый и болезненный, вырывается из моей груди. Альберт печется о репутации, а я... о чем пекусь я?
Следующие пять дней я существую в режиме автопилота. Я пытаюсь составить в голове список плюсов. Это ведь то, чему я учу своих пациентов, верно?
Плюс первый: В моей жизни больше нет неуправляемого психопата, который может убить человека на моих глазах.
Плюс второй: Мой дом снова стал моей крепостью. Никто не лезет через балкон, никто не бросает мертвые лилии на мою кровать.
Плюс третий: Я могу начать всё сначала. Уехать, сменить имя, забыть этот кошмар, как дурной сон.
Но этот список — ложь. Каждое слово в нем — пепел. Моя жизнь стала плоской серой и безвкусной, впрочем, как и раньше. Но теперь то я знаю, что такое краски…
Я не могу спать. Стоит мне закрыть глаза, как я чувствую на своей коже холод его пальцев. Запах дождя, земли, табака и чертовых терпких лилий преследует меня, пропитывая простыни, одежду, сам воздух в легких. Я просыпаюсь среди ночи, судорожно хватая ртом воздух, потому что мне причудилось, что он снова нависает надо мной в темноте.
И самое страшное — я хочу этого. Я отчаянно, до боли в зубах, хочу снова ощутить ту дикую, неправильную жизнь, которую он в меня вдыхал. Без него мир стал бездушным, унылым и невыносимо скучным. Я — соучастница не только его преступления, но и его безумия.
На шестой день я подхожу к зеркалу, пожалуй, впервые за это время. Вид у меня ужасный: тени под глазами, бледная кожа, искусанные губы. Но в глазах — холодная решимость.
Я больше не могу ждать. Если он решил запереть себя, то он запер там и часть меня, а это нечестно.
Добиться свидания с осужденным за тяжкое преступление в первые дни после приговора практически невозможно. Официально я ему никто. Не родственница, не законный представитель. Но у меня есть диплом психолога и несколько козырей в рукаве.
Беру в руки телефон и решительно набираю Елену. Даже мои пальцы не дрожат.
— Мне нужно официальное разрешение на психологическую экспертизу состояния Габриэля, — невозмутимо говорю я в трубку, как только подруга отвечает. — Я заявлю, что его поведение на суде было следствием острого психоза. Что он социально опасен для самого себя.
— Линда, ты пьяная там что ли? Это безумие, — слышу смешливый голос на том конце. — Приговор уже вынесен. Альберт рвет и мечет.
— Мне плевать на Альберта. Мне нужно войти в ту комнату. Как специалисту. Или как свидетелю, у которого появились новые данные. Сделай это, — мой голос звучит так железобетонно, что я сама себя не узнаю.
Я надеваю самое строгое платье, убираю волосы в тугой пучок, скрывая за маской профессионализма ту дрожь, которая сотрясает меня изнутри. Я добьюсь этого свидания. Я посмотрю ему в глаза и заставлю его объяснить, почему он бросил меня здесь, в этой правильной, чистой и мертвой жизни.
Я выхожу из дома, и мелкий дождь снова бьет мне в лицо. Но на этот раз я не прячусь. Я иду навстречу своей тьме.
Дорога к этой встрече была вымощена ложью и профессиональным риском. Мне пришлось задействовать все свои связи, которые я копила годами. Я созвонилась с одним из старых профессоров, имевших влияние в экспертной комиссии, и дрожащим, на этот раз не от актерской игры, а от реального истощения, голосом убедила
