оставить молодого парня инвалидом! А если бы они его убили?!
— Я узнала после того, как он это сотворил. Когда Марк уже в реанимации был, — мама убирает руки от заплаканного лица, жалобно на нас смотрит. — Я услышала, как муж по телефону ругался с кем-то. Петя орал, что не платил за то, чтобы парня сделали калекой. Я тогда все поняла. Я хотела уйти. Хотела в полицию пойти!
— Так почему не пошла?! — срываюсь.
— Потому что Петя сказал, что я своими руками разрушу твою жизнь! — кричит мама, и ее голос эхом разносится по залу, заставляя официантов нервно оглядываться. — Катя, вы с Колей так хорошо жили! Дом полная чаша, ты светилась от счастья рядом с ним. Вы были идеальной семьей! А Петя сказал: «Пойдешь в полицию — опозоришь нас на весь мир. Катька потеряет все, Колю затаскают по допросам. Сломают ему карьеру. Ты хочешь пустить собственную дочь по миру?!»
— Мда… лучше продолжать жить с мясником, — шипит Люда.
— И ты выбрала молчать, — констатирую с горькой усмешкой. — Классика жанра. Сохранить лицо семьи, показушное счастье, лишь бы люди чего дурного не подумали, не судачили о нас. Мам, ты понимаешь, что своим молчанием ты поощряла этого монстра?
— И я... я испугалась, — мама опускает голову, слезы градом капают на скатерть. — И, девочки... я же любила его. Всю жизнь с ним прожила. Я просто не представляла, как на старости лет останусь одна. Да, он совершил страшное, но сердцу не прикажешь... Я ходила в церковь каждый день, я свечи ставила за здоровье Марка! Я на коленях молилась! А когда он встал на ноги… я просто убедила себя, что Бог нас простил. Что все обошлось. Простите меня, девочки…
Мы с Людой переглядываемся. В глазах сестры я вижу то же, что чувствую сама — гремучую смесь брезгливости, жалости и всепоглощающей злости.
Мы однозначно были лучшего мнения о маме.
— Ладно. Слез хватит, — Люда резко отодвигает тарелку. — Исповедь принята, грехи не отпущены. Но сейчас у нас есть проблема поважнее морального облика нашей матери.
— Согласна, — киваю. — Папа сейчас побежит на помощь Коле. И его надо остановить. Он реально способен на все.
Набираю старшую дочь, прошу ее присмотреть за Линой, взять такси, поехать домой и там дожидаться нас. Обещаю потом все рассказать. Дочь заверяет, что все проконтролирует.
— Мам, за нас не волнуйся. У нас полный порядок. И пусть все решится. Держим за вас кулачки. Как там малая сказала, мы же банда!
— Банда… — повторяю, закусывая губу.
Мы выходим из ресторана. Машинально смотрю на столик, на котором располагался Марк. Он давно ушел и не слышал всего…
Резко зажмуриваюсь. Выключаю эмоции. Сейчас нужна холодная голова.
Сестра сжимает мою руку.
— Кать, ничего справимся. Пора показать отцу, что его проделки так просто с рук ему не сойдут.
Дорога за город проходит в гробовом молчании. Мама тихо всхлипывает на заднем сиденье, Люда за рулем. Я смотрю в окно, стараюсь настроиться на предстоящий разговор.
Что-то мне подсказывает, мы еще далеко не все знаем, о проделках нашего отца.
Люда заезжает во двор. Мы выходим. Идем к дому. Мы с сестрой впереди, поникшая мама сзади. Бесшумно проходим в прихожую. Из приоткрытой двери папиного кабинета доносится подозрительное шуршание и бормотание.
Люда жестом приказывает нам остановиться и заглядывает в щель. Я смотрю поверх ее плеча.
Картина достойна кисти сюрреалиста.
Папа, суровый тренер и вершитель судеб, сидит за своим массивным дубовым столом. Рядом лежат нитки, они разбросаны по столу, набор иголок. А в руках у отца — влажная антибактериальная салфетка, которой он с маниакальной нежностью и слезами на глазах пытается оттереть пыльные следы Людиных туфель с красных боксерских трусов Коли.
— Ничего… ничего, — бормочет отец, шмыгая носом. — Мы эту грязь ототрем. Фарт не уйдет. Главное — порошком не стирать, химией не травить ауру… И дырочку так залатаем, что даже видно не будет… Мы еще всем покажем, мой мальчик…
Люда закатывает глаза, толкает дверь и уверенно шагает в кабинет. Я иду следом. Мама остается стоять в дверях, бледная как смерть.
— Оставь ауру в покое, папа, — ледяным тоном чеканит Люда. — Она воняет криминалом.
Отец вздрагивает, влажная салфетка выпадает из его рук. Лицо покрывается красными пятнами.
— Вы?! — ревет, вскакивая.
— Выставка закрывается навсегда, пап, — я делаю шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звенит от напряжения. — И твой фальшивый чемпион тоже.
— Да как ты смеешь… — начинает отец, сжимая кулаки.
— Мы все знаем, папочка, — Люда перебивает его, брезгливо смахивает Колины трусы на пол. — Про подворотню. Про отморозков. И про то, сколько на самом деле стоил сломанный позвоночник Марка Таранова и ваш дутый чемпионский пояс.
Отец замирает. Вся краска мгновенно сходит с его лица, оставляя мертвенно-серую маску. Его рот приоткрывается, он переводит безумный взгляд с Люды на меня, а затем — на плачущую в дверях маму.
— Как ты могла так жестоко предать меня, Нина…
Глава 33
В папином голосе нет раскаяния, только обида пойманного с поличным эгоиста. Он смотрит на маму так, словно это она переломала Марку хребет.
И в эту секунду оглушительную тишину кабинета разрывает вибрирующая трель. На столе загорается экран телефона. Крупными буквами высвечивается: «Коля. Чемпион»
Я делаю вдох, но не успеваю ничего сказать, как дальше события разворачиваются с непредвиденной скоростью.
Мой папа, мужчина за шестьдесят, вдруг демонстрирует чудеса реакции. Спринтерским рывком, которому позавидовал бы любой легкоатлет, он хватает телефон со стола, сбивая пустую чашку, огибает Люду по дуге и пулей вылетает из кабинета в коридор.
Мы с сестрой даже моргнуть не успеваем, как раздается хлопок двери и характерный щелчок задвижки.
Великий создатель чемпионов забаррикадировался в санузле.
— Серьезно? — Люда медленно поворачивается ко мне. Ее идеальная бровь уползает куда-то к линии роста волос. — Стратегия глухой обороны в фаянсовом бункере?
Мы подходим к двери туалета. Из-за нее доносится сдавленный, панический полушепот отца:
— Империя уже рухнула! Девки все узнали, Коля! Катька, Людка... Они меня к стенке приперли! Про Марка! Про Стратега! Узнали, что это я заказал его избиение в подворотне!
Я прикрываю глаза. Слышать это признание из-за двери туалета — это какой-то новый уровень сюрреализма.
Отец еще что-то бормочет в трубку, потом повисает тишина.
— Папа, — Люда стучит костяшками пальцев по двери. — Выходи. Заседание трибунала продолжается. У нас нет времени ждать, пока ты смоешь остатки своей совести.
— Оставьте меня в покое! — доносится глухой, обиженный голос. — Мне плохо! У меня тахикардия! Я
