во дворе. Развешивает бельё. В том самом халатике, в котором я впервые увидел её на кухне. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди падают на лицо. Движения плавные, хозяйственные — берёт простыню, встряхивает, вешает на верёвку, расправляет.
Солнце, выглянувшее из-за пышного облака, освещает её фигурку. Ладную, манкую, безумно желанную.
Пах потяжелел, а в груди теплеет.
Выхожу из машины. Подхожу к калитке. Она замечает, замирает. Смотрит.
— Есть место на постой, хозяюшка? — спрашиваю я.
Сталкиваемся взглядами.
Али за моей спиной тихо отгоняет машину подальше.
Мы остаёмся одни. Только я, она и этот знакомый двор с яблонями и Борькой, который вернулся в свои владения.
Подхожу ближе.
Олеся вытирает руки о передник. Медленно, не спеша. Смотрит на меня, и в глазах — смешинки, отчего сердце пропускает удар.
Подходит. Останавливается по ту сторону забора.
— Какие гости к нам пожаловали! — говорит с улыбкой. — Место свободное? Дайте-ка посмотрю план рассадки.
Она достаёт телефон, начинает листать. Долго, мучительно долго. Смотрит в экран, водит пальцем.
Нарочно! Издевается!
Я терплю. Стою, смотрю на неё. На эти ямочки на щеках, когда она улыбается. На грудь, которая колышется под халатом.
— Кажется, есть одно, — говорит она наконец, поднимая глаза.
Я делаю шаг. Ещё один. Почти вплотную.
— А в сердце? — спрашиваю тихо.
Она застыла без движения. Я открываю калитку, вхожу.
— В сердце? — переспрашивает. — Это намного серьёзнее и дороже обойдётся.
— Сколько?
— Цена места в сердце — любовь, — говорит тихо, но так проникновенно, что меня, взрослого тридцатипятилетнего мужика покрывает мурашками с головы до ног.
Впервые ощущаю такой ураган эмоций.
— Я готов, — говорю я. — Если дашь шанс начать с начала. Правильно. Без наездов. С открытой душой.
Она замирает. Смотрит долго-долго.
— А нужно ли тебе это? Или, что, все столичные штучки закончились и ты решил для разнообразия и с деревенской простушкой попробовать?
— Какие, на хрен, штучки столичные?!
— А я видела! — говорит запальчиво. — У той Альбины в блоге гора дорогих подарков и намёки на отношения с миллиардером, цитирую, скандально известным!
— И ты решила, что это я?!
— А что я должна была подумать? Ты не звонишь, не пишешь, не появляешься!
— Твою мать! Ты… — сжимаю пальцы в кулак. — Я выделил людей, я контролировал ситуацию и знаю все нюансы. Все! Кроме одного…
Делаю паузу.
— Нужен ли я тебе?
Говорю отрывисто, сухо.
— Нужен ли… после всего! Несправедливые обвинения, шантаж, требование отработать в постели, близость нахрапом.
— То есть, ты сомневался?
— Сомневался.
— Так спросил бы! — всплёскивает руками. — Или твоя миллиардерская задница так привыкла, что на тебя сами вешаются, и ты забыл, как ухаживать за девушками?!
— Видимо, так и есть, — признаюсь. — Прости, дурак.
Её губы дрожат, и она вдруг бросается мне на шею.
— Дурак! Я думала, что всё… — всхлипывает. — Думала, это было игрой!
— Сам знаю, что дурак. И нет… Это не было игрой. Это было по-настоящему. Настолько, что даже стало страшно.
Я обхватываю её лицо ладонями.
Она слушает, замерев.
— Страшно? — удивляется. — Тебе было страшно?
— Да. Впервые. Чувствовать такое… Так много и сильно. Понимать, что не всё зависит от меня, что я не контролирую то, что кажется, самым важным и нужным… Это был удар для меня, в самое сердце. Я будто повзрослел, только когда влюбился по-настоящему — в тебя.
Она тихо ахает и улыбается, смотря на меня сквозь слёзы.
Легко целую её и, не сдержавшись, углубляю поцелуй, через несколько секунд разрываю его.
— Так, что, примешь меня?
— Приму.
Я подхватываю её на руки. Она тёплая, пахнет сдобой и немного стиральным порошком.
— Веди, — говорю. — Показывай, где тут у тебя свободное место.
— А договор? — смеётся она. — Услуга за услугу?
— Я расплачусь натурой.
Она показывает на дом. Я несу её через двор, мимо Борьки, который провожает нас понимающим хрюканьем, мимо яблонь, мимо той самой лавки, где мы завтракали.
В доме пахнет пирогами. Уютно, тепло, по-настоящему.
— Дима где? — спрашиваю.
— У деда Антона в гостях, дед в нём души не чает, они рыбачить пошли.
Я ставлю её на пол в комнате. В моей комнате. Где я лежал с разбитой спиной и смотрел, как она танцует для меня.
— Скучала? — спрашиваю.
— Безумно.
Она тянется ко мне сама. Целует — нежно, робко, будто в первый раз. Я отвечаю — жадно, долго, смакуя каждый миг.
— Марат, — шепчет она.
— Что?
— Спасибо тебе. За всё.
— Не за что.
— Нет, есть за что. За Диму, за дом, за меня.
— Ты себя сама сделала, — говорю я. — Я просто помог.
— Ты спас меня.
— Ты сама себя спасла и меня заодно, когда рискнула и пришла ко мне, открыто выложив всё. Я вёл себя, как заносчивый козёл, но ты настояла на своём. А ведь могла бы согласиться на месть, у тебя были все основания, потому что в начале я был тем ещё мудаком.
— Ты вёл себя, как засранец миллиардер.
— И много ты их знаешь?
— Целых двух. Тебя и… ещё одного, говорят, он попал в яму, которую рыл другому.
— И кто тебе нравится больше?
Она смеётся. Заливисто, счастливо.
— Шутишь, что ли? Ты, конечно.
Новый поцелуй…
Я чувствую, ещё немного, и мы будем ломать кровать.
В щепки!
— Лесь, — говорю тихо.
— М?
— Мне как-то сон приснился, ты, я, дождь и сеновал…
— Оу…
И в этот миг, как по заказу, за окном грянул гром.
— Прогулка под дождём?
— Ну вот, а я только бельё настирала. Дай перевешу и… пойдём.
— Точно? — уточняю я, поправляя ширинку.
— Точнее не бывает!
Глава 23
Олеся
Прогулка состоялась, но быстрая, потому что я не знаю, как Хасанов это делает, но…
Словно по заказу миллиардера, пошёл дождь!
Благо, я взяла зонт и, прячась под ним, добежали до сеновала.
Дождь шепчет за стеной. Мягко, ласково, ритмично. Капли стучат по крыше, скатываются по стенам, и этот звук смешивается с нашим дыханием, с шелестом сена, с тихими стонами.
Место, где в детстве мы прятались с подружками, где пахло сухой травой и свободой. А сейчас...
Сейчас здесь пахнет парфюмом Марата. Впервые я думаю о нём вот так — по имени — не Хасанов, не миллиардер, корону которого хочется поправить лопатой.
В сеновале вкусно пахнет его кожей и желанием, а в воздухе тают звуки наших поцелуев, мы ласкаемся всё жарче...
Миллиардер лежит на спине, раскинув руки, и потирает задницу.
— Ууу... Точно, колется! — морщится он. — Леся, это сено реально колючее. У меня скоро вся задница будет в отметинах.
Я смеюсь, сидя на нём сверху.
— Ты хотел
