подняла руки, чтобы распустить стянутые в пучок волосы. Они рассыпались по плечам — кудрявые, непослушные, тёмно-русые, — и Наташа внезапно вспомнила, как Макс когда-то очень давно любил так же распускать ей волосы, когда они сидели вдвоём в машине, а потом ворчал, что его «бесит этот дурацкий пучок».
— Могу делать хвостик, как маленькая девочка, — смеялась Наташа, глядя в его ласковые глаза. — Распущенные волосы мне мешают. Для косички они коротковаты, а ниже лопаток я не отращиваю — лезть начинают. Да и косичка в офисе у Эдуарда Арамовича — сам понимаешь…
— Ну, с другой стороны, — довольным котом щурился Макс, — зато тебя вот такую вижу только я, и мне это нравится…
Сейчас, вспоминая те его слова, Наташа непроизвольно улыбнулась. А ещё — вгляделась в собственное отражение, сама не до конца понимая зачем.
В далёком детстве, осознав, что не обладает выдающимися внешними данными, Наташа пришла к выводу, что важнее внешности твой собственный настрой, как ты держишь себя. Даже самую прекрасную внешность не спасти, если держаться неуверенно и сутулиться. Поэтому она себе такого не позволяла — шла по жизни, расправив плечи, и старалась всегда сохранять уверенность и достоинство. Она знала, что в том числе этот факт привлекал Акопяна-младшего — Эдуард Арамович несколько раз говорил ей, что она внушает ему спокойствие одним своим видом. И Наташа в целом всегда была довольна тем, что видела в зеркале, — это был секрет её уверенности. Хотя такая девушка, как Диана, например, в принципе не поняла бы, как можно быть довольной, имея лишний вес и одеваясь неярко, почти не красясь и не делая маникюр.
Наташе же всегда казалось, что только по-настоящему уверенные в себе люди не испытывают потребности изменить себя. Живут такими как есть, лишь подчёркивая достоинства незначительными штрихами, но не стараются переделать данное природой. И Наташе нравились её волосы — кудрявые от природы, — густые и блестящие. И глаза, большие и серые, про которые Макс почему-то говорил, что они умеют менять цвет в зависимости от освещения. И губы, которым никакие уколы были не нужны, чтобы быть выразительными. И даже неидеальная фигура.
Может, это в ней и нравилось Карелину? Её принятие себя. Про Влада Наташа не думала — она по своему старшему сыну знала, сколько дури бывает в молодых мальчишках. Что двадцать, что двадцать пять — разница невелика. У Влада это дурь и есть, связанная с отсутствием матери в жизни. Пройдёт.
А вот пройдёт ли «дурь» у Макса, предложившего ей начать всё заново, и у неё самой, неспособной забыть этого мужчину много лет?
В этот момент, глядя на своё отражение, Наташа приняла твёрдое решение нормально поговорить с Карелиным. Может, дело в подвешенном состоянии, в том, что она до сих пор не высказала ему собственные претензии? А как только выскажет — всё пройдёт.
Губы отражения насмешливо искривились, но Наташа приказала себе не думать о другом варианте развития событий.
42
Наташа
— Мам, можно с тобой поговорить? — неожиданно высунулся из своей комнаты Димка. У них с Егором были отдельные, как он говорил, «камеры», в которых они творили что душе угодно. Наташа давно приучила обоих убираться самостоятельно, она к сыновьям почти не заходила.
— Конечно можно, — ответила Наташа, кивнув. — Только погоди, я переоденусь. Устала уже от офисного костюма.
— А почему они у тебя все одинаковые? — неожиданно поинтересовался Димка. Наташа взглянула на него с удивлением: никого из сыновей раньше такой вопрос не интересовал.
— Дресс-код же. Требование Эдуарда Арамовича. Белый верх, чёрный низ. У нас и сотрудники все в костюмах ходят. Женщинам попроще, но всё равно — никаких джинсов. А у меня, как у его помощника, вообще особенные условия.
— То есть голубую кофту ты надеть не можешь? — Кажется, Димка был по-настоящему удивлён.
— Светло-голубую — могу. Но не яркую и не тёмную.
Оставив сына обдумывать эту информацию, Наташа отправилась в свою комнату.
Да, на дресс-коде Эдуард Арамович был помешан. Она искренне обалдела от подобных требований ещё при приёме на работу, но потом привыкла. А вот Макс, кажется, и не знал про такой бзик Акопяна-младшего. Его сотрудники сидели на другом этаже, дресс-код основного офиса их не касался.
Быстро переодевшись в домашний костюм сливового оттенка, похожий на японское кимоно, только со штанами и обычными рукавами, Наташа вышла из комнаты и отправилась на кухню, подумав, что Димка может быть там. И точно: старший убирал со стола посуду.
— Спасибо за помощь, — поблагодарила Наташа сына. — О чём ты хотел поговорить?
Дима как будто слегка нервничал — его движения казались ей какими-то дёргаными. Но ничего не разбил, поставил чашки в раковину спокойно, а затем, развернувшись к Наташе, предложил:
— Мам, давай сядем? Не волнуйся, я потом посуду помою.
— Да я и не волнуюсь.
Они вновь опустились за стол, и Наташа устало откинулась спиной к стене, вытягивая ноги. Как же хорошо, когда гости уходят и можно наконец расслабиться!
— Чёрт, — вдруг сказал Димка, закрыв лицо руками, и глухо пробормотал: — Не знаю, как вообще начать… Если бы я собирался обсуждать с тобой проблему контрацепции, было бы и то проще!
Она улыбнулась. Да, видеть старшего в подобном смущении было даже забавно. Но именно из-за этого смущения Наташа наконец осознала, о чём он хочет с ней пообщаться.
— Давай я тебе помогу, Дим, — мягко произнесла она, подалась вперёд, протянула руки к сыну и отняла его ладони от лица, чтобы посмотреть в глаза. — Ты беспокоишься, как бы мои отношения с этим Владом Шмидтом не приняли более романтический оборот.
— Угу, — буркнул Дима, покраснев. — Он… Мне показалось, что… В общем… Я сначала думал: показалось, но потом…
— Да что ж ты так стесняешься-то, — по-доброму засмеялась Наташа. — Что-то я не припомню, чтобы ты краснел, когда мы с тобой обсуждали мужские утренние особенности. А ведь ты поначалу решил, что заболел.
— Мам, я просто боюсь тебя обидеть, — признался сын и взял её за руки, глядя в глаза. — Слов не могу найти, чтобы объяснить. Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая-самая. Я давно уже понял, что ты плюнула на личную жизнь, у тебя только работа и мы. А тут вдруг Влад объявился… Дело даже
