присутствие в моем доме меня беспокоит. Это мое убежище, мой оазис. Когда такие, как она, заходят сюда, никогда не знаешь, останется ли оно нетронутым или же она спалит все к чертям, просто потому что мне здесь хорошо.
— У твоей прислуги медлительные руки, — раздраженно замечает она, закуривая сигарету золотой зажигалкой с выгравированным драконом. Я морщусь от отвращения. Ненавижу, когда она делает это у меня дома.
— Скоро принесут чай.
Как бы я ни была благодарна старой карге за то, что она приютила нас с Алеком, она никогда не позволяла нам быть слабыми.
Все вопросы о родителях — любые намеки на тоску по ним — сразу же пресекались.
Когда мне было лет шестнадцать, я наняла частного детектива, чтобы их разыскать. Когда Мередит об этом узнала — а на это ей не потребовалось много времени — она устроила мне жесткую взбучку.
Тоска — это слабость.
Таков был ее урок.
Но опустим это, детектив ничего не нашел.
— Когда ты собиралась мне сказать про Алека? — резко спрашивает она.
Ах. Теперь понятно, почему она здесь.
Входит Клэй с подносом, на котором стоит чай, следом за ним появляется Вэнс с подносом, на котором разложены печенье и бутерброды.
— До сих пор держишь этих двоих? — спрашивает старая карга, выдыхая дым в воздух. — Хотя, по крайней мере, они живут дольше, чем предыдущие. Значит, ты стала осторожнее.
Я одаряю ее ледяной улыбкой.
— Неужели ты все еще не можешь забыть тех двух охранников, которых застрелили, когда мне было семнадцать? Особенно учитывая, что стреляли они вовсе не в меня, а в тебя.
Она приподнимает подбородок, наблюдая, как мои люди оставляют подносы и уходят, закрывая дверь.
— Он даже пахнет по-другому, — говорит она, нюхая чай, прежде чем поставить чашку обратно. У меня такое чувство, что этот визит не затянется, и это более чем устраивает меня.
— В чем-то наши вкусы, конечно, разнятся, — соглашаюсь я.
Но во многом именно эта женщина слепила меня по своему образу. Только некоторые из ее качеств я приняла, а другие отбросила.
И, как мы все знаем, изменить мой характер невозможно.
Я делаю глоток чая, наслаждаясь вкусом.
— Алек пропал больше трех месяцев назад. Я наняла людей, чтобы его разыскать, но пока никто не может его найти.
— Три месяца? — фыркает она.
Стараюсь не придавать этому значения. Я могу быть благодарна этой старой ведьме, но моя верность всегда принадлежала и будет принадлежать только Алеку. Она всегда будет на втором месте.
— Почему я узнаю об этом только сейчас?
Я небрежно пожимаю плечами.
— Не смей так себя вести. Я задала тебе вопрос, — холодно отчитывает она.
Я встречаю её взгляд. Нас с братом не растили в любви. Мы рано научились разбираться в последствиях, уважении, переговорах и манипуляциях. Нам дали инструменты, чтобы строить империю, разрушать жизни и зарабатывать деньги.
И сейчас, в этот момент, я снова чувствую себя ребёнком, которого заставляют усваивать очередной урок. Эта старая ведьма — единственный человек, который всё ещё может заставить меня почувствовать себя маленькой. И, наверное, в каком-то смысле так и должно быть. Разве не этим занимаются родители? Постоянные нравоучения, контроль, вмешательство?
— У меня всё под контролем, — говорю я.
— Три месяца говорят об обратном.
Она встает.
— Я отправлю своих людей на поиски. Ты хоть понимаешь, что это делает тебя слабой?
— Уверяю тебя, аукционы прекрасно процветают и без Алека, и…
— Три месяца, Аня! Как ты думаешь, что будет через шесть? Лучше объявить его мёртвым, чем оставлять без вести пропавшим.
Я так сильно стискиваю челюсти, что чувствую резкую боль.
Её взгляд смягчается — совсем немного, едва уловимо.
— Ты всегда слишком сильно зависела от него. Я вырастила тебя жестокой и безжалостной. Если его не удастся найти, он станет просто незавершённым делом.
— Как ты можешь так говорить о собственном сыне? — я ставлю чашку на стол, выпрямляю ноги и встаю.
Старая ведьма не знает, что такое сострадание или неуверенность. Но сам факт её визита говорит о том, что она обеспокоена.
Однако она живёт по философии избавления от всего, что больше не приносит пользы. И чем дольше Алек остаётся пропавшим, тем больше она будет думать о нём именно так.
Вот почему я не говорила ей раньше.
— Я люблю вас обоих, — говорит она, и мне приходится сдерживать смех от этого слова — «люблю». Но мы любим, по-своему.
— Но мы не можем показать слабость, Аня. Как женщина, ты понимаешь это лучше, чем кто-либо. Найди его, пока это не стало ещё большей проблемой, чем уже является, — предупреждает она.
Она разворачивается к двери, и Клэй тут же открывает её с другой стороны, выпуская её.
Ни прощания.
Ни объятий.
Только ещё одна лекция.
Я наклоняюсь, поднимаю чашку с чаем, затем возвращаюсь к своим бумагам и смотрю на новые часы, обвивающие моё запястье.
Прекрасно.
Глава 20
Ривер
— И ты просто выстрелил ему в голову? — спрашивает Майкл спустя два дня после встречи с Игорем.
Я лениво пожимаю плечами, не придавая этому особого значения.
— Игорь был одиночкой. Человек роскоши, с кучей денег. Он не имел привязки к Братве или чему-то подобному. А угрожать Ане я ему не позволю.
Я достаю пачку сигарет и раздумываю, закурить или нет. Обычно я курю только в стрессовых ситуациях или по настроению, под выпивку. Вспоминая, как Аня выхватила сигарету из моих губ и выбросила ее в окно, я невольно усмехаюсь и засовываю пачку обратно в карман.
Майкл и Деррик развалились напротив меня в креслах, каждый с бокалом виски в руке. Деррик принес очередную порцию сведений о брате и сестре Ивановых, но мне уже скучно листать эти досье. Теперь, когда я могу изучать Аню лично, находить в ней новые грани самому, бумажные отчеты теряют всякий смысл.
— Если позволите, сэр, — начинает Майкл осторожно, — мне кажется, что ваша рассудительность начала подводить вас, когда дело касается Ани Ивановой. Ваши намерения сильно изменились с момента нашего прибытия.
— Мои намерения — это моя личная прерогатива. Я позволяю вам пить со мной виски, но не забывайте, кто вас кормит.
Майкл опускает голову, признавая свое место.
— Простите, сэр.
Откидываюсь в кресле и с самодовольной улыбкой
