class="p1">— А теперь пошла, — он буквально вытолкнул меня из машины. Из которой выкинул джинсы и футболку. Ненавижу… — Нравится быть собачкой? Одевайся быстрее, пока я тебя обратно не затащил, а то мне понравилось.
Ублюдок, я обязательно тебе отомщу.
Глава 24
Я не спал. Вторую ночь подряд. Лежал на спине, смотрел в потолок, считал трещины и слышал, как гулко отбивается кровь в висках.
Что я наделал?
Каждый раз, когда закрывал глаза — видел её лицо. Не то, которое выгибалось подо мной. А то, что было потом. Когда она дрожала, не от страсти — от ужаса. Когда, натянув на себя шмотки, вывалилась из машины как выброшенный мусор. Не сказала ни слова.
Она ведёт себя так, будто меня нет. Ходит по магазину, как тень. Отвечает односложно, ровно. Глаза — стекло. Не бьёт, не орёт, не уходит. Просто больше не видит.
И это сводит меня с ума.
Я бы предпочёл, чтобы она плевалась, била посуду, орала, что ненавидит. Но она — молчит. Терпит. И это хуже любого крика.
На шестой день не выдерживаю. Подхожу, ставлю ладонь на её плечо — и вижу, как она сжимается, будто снова готова к удару.
— Ты всё ещё боишься меня? — спрашиваю тихо.
Она молчит.
— Ты же знаешь, что я не трону тебя, если ты не захочешь. Не трону без... — Я запинаюсь. — Без позволения.
Аня поворачивается, в глазах — колючий лёд.
— Поздно. Всё, что ты хотел, ты уже взял.
Я вдыхаю через нос. Пальцы дрожат, но я держусь.
— Я дам тебе передохнуть, но потом возьму то, что принадлежит мне. Ты принадлежишь мне!
Она только усмехается, и я как ошалелый занимаюсь делаами, стараясь не трогать ей, но не выдерживаю на пятый день, как одержимый мчусь, чтобы сделать то, чего бы никогда не сделал кому — то другому.
Я вхожу в ее спальню— и не спрашиваю. Просто запираю дверь за собой.
Она резко разворачивается на кровати, словно вообще меня не ждала. Улыбка, с которой она пялилась в телефон, тут же пропадает. На лице лишь страх и ненависть.
— Ты дал мне неделю!
— Знаешь, что самое паршивое? — говорю медленно, шаг за шагом приближаясь. — Что ты врёшь. Себе врёшь. Мне врёшь. А когда кончаешь, аж выгибаешься — но всё равно делаешь вид, что тебе плевать. Тебе понравилось. Отлижи я тогда тебе, погладь, поцелуй, ты бы сразу простила и не вспоминала бы это.
— Это не правда, — бросает. — Я ничего такого не ждала.
— Правда? — я сжимаю челюсти. — Сейчас проверим.
Она хочет вывернуться, но я хватаю за руку, притягиваю, нависаю. Она упирается, дёргается — но без крика, без истерики. Просто — холодная ярость.
— Не трогай! Не здесь! А если узнают.
— Плевать, плевать, иди ко мне… Дай сделать то, что я должен был сделать в тот день.
— Не трогай.
Она смотрит в глаза. Долго. Молчит. Потом почти шепчет:
— Ненавижу тебя.
— Хорошо. — Я медленно сползаю к ее животу и она распахивает от удивления глаза. — Терпи.
Она замирает. Когда поднимаю подол её юбки, снова дергается. Но не бьёт, не толкает, не убегает. Говорит сквозь зубы:
— Ты же никогда…
Я не слушаю. Язык скользит по ней — жёстко, напористо. Она снова шепчет что-то злое, но голос срывается. Я слышу, как дыхание становится рваным. Как пальцы вцепляются в в мои волосы, в губы снова и снова шепчут как молитву:
— Тигран, Тигран! Боже!
Она кончает — резко, красиво, выгибаясь, словно ломаясь пополам. Глухо выдыхает моё имя.
— Потише, Ань, могут услышать, — хочу обнять ее, как вдруг она переворачивается, резко хватает меня за ремень, расстёгивает, опускается — и просто берёт в рот. Не с лаской. С вызовом. Быстро, без эмоций. Потом выпрямляется и — плюёт.
— Детка, да, давай глубже! Твою ж мать, — доит она меня, упрямо работая головой, заставляет кончить. Но это не минет, который я всегда от нее требовал. На этот раз она сплевывает и отступает к стене.
— Ты получил свой оргазм, теперь вали.
— Ты охуела? Прогоняешь меня?
— Ты пришёл за сексом. Ты получил его. Что еще тебе нужно.
— Ты сходишь с ума.
— Нет, Тигран. Я, наконец, прихожу в себя. А тебе нужно — чтобы я снова стала собачкой, которая лает только по команде.
— Я хотел, чтобы ты простила. Тебе же это было нужно. Нежность.
— Уверен?.. — Она усмехается, будто нож в бок вгоняет. — Мне нужно, чтобы ты принадлежал только мне, чтобы ты подарил мне семью, которой у меня никогда не было. Позволил родить тебе детей. Но я всегда буду для тебя лишь позорным секретом.
Я делаю шаг, она не отступает.
— Две недели. И я стану свободной, чтобы стать счастливой.
— И как это понимать? — спрашиваю, глядя ей в спину.
— А как хочешь, так и понимай, — отвечает спокойно, почти хладнокровно. — Осталось всего две недели, и я стану окончательно чужой.
Я резко отталкиваю её. Ненавижу себя за то, что пресмыкаюсь. Я, Тигран. Пресмыкаюсь. Хотя должен был бы дать затрещину. Но она чёртова права. Мне не хватает её. Её бурной страсти, с которой она сжимала мои бёдра. Её огня, которым она меня сжигала.
Вываливаюсь из магазина, как из душной клетки. Сердце колотится в рёбрах. Воздуха не хватает. И тут — замечаю машину Камиля. Щурюсь, разворачиваюсь. Да вряд ли... Он бы не посмел нарушить прямой запрет. Подхожу, стучу по стеклу. Он кому-то звонил, но, завидев меня, тут же сбрасывает.
— Ого, Тиг, а ты чего тут?
— По делам заезжал. Я вроде просил не приближаться к этому магазину.
— Я к Амиру. Он сейчас выйдет.
— Ладно. Слушай... — Я прищуриваюсь. — Ты ведь не общался с племянниками и Наирой сколько уже?
— Как это? А на дне рождения отца?
— Но у нас дома ты не был. Приезжай завтра. У Наиры сестра подрастает... Уверен, она тебе понравится.
— Ну ты-то во всём всегда уверен, всё знаешь.
— Если бы, брат. Если бы, — рявкаю и злюсь на весь этот сраный мир. Стучу по крыше машины, отворачиваюсь и иду к своей. Сажусь, но не уезжаю. Смотрю на окна, за которыми — силуэт Ани.
Сколько раз я так сидел? Только Аллах знает.
Телефон взрывается от звонка. Бакир.
— Тигран, бухгалтер вернулся. В магазин приехал.
— Очень интересно. Что ему там ночью понадобилось?
— Едем?
— Да. Я скоро буду. Чешутся руки кого-нибудь отдубасить.
Аня оказалась права насчёт обмана. Но даже сказать ей это — не могу. Даже поблагодарить. Не хватает, чёрт побери,
