столиком.
Официант подливает мне шампанское, я делаю глоток. Внутри всё скручивается тугой пружиной. Я ожидаю какого-то подвоха. Это ощущение чего-то непременно плохого до сих пор сдавливает моё тело.
Я оглядываю зал. Пары кружатся в медленном танце, женщины в дорогих платьях смеются, мужчины склоняются к ним, что-то шепча на ухо. Красивая картинка. Идеальная декорация. Только за этой красотой скрывается что-то тёмное и опасное.
Это ведь юбилей Тихого. И он уже столько раз обозначал свой интерес ко мне…
— Алёна Андреевна.
Я вздрагиваю. Чёрт.
Вспомнишь дьявола, вот и он, собственной персоной.
По телу бегут холодные мурашки, а я всё так же держу на лице приклеенную улыбку. И это единственное, что я могу сейчас контролировать. Остальные части тела сходят с ума. Тахикардия, потные ладони, круги перед глазами.
Я в панике. И очень надеюсь, что он её не замечает.
Тихий стоит рядом со мной. Он ловит мой взгляд и медленно протягивает руку.
В его глазах мелькает холодное, расчётливое торжество. Он дождался момента, когда Богдан отошёл. А может быть именно благодаря ему это всё и произошло. И он даже не скрывает этого.
— Евгений Петрович, — выдавливаю я. — Богдан сейчас вернётся...
— Вернётся, позже, — перебивает он мягко. — А я пока хочу пригласить вас на танец. Вы ведь не откажете имениннику в день его юбилея? Это будет невежливо.
Он улыбается, но в улыбке нет тепла. Только холодная, хищная уверенность. Я смотрю на протянутую ко мне широкую ладонь с массивными перстнями, которые тускло блестят в свете люстр. Та самая рука, которая оставила синяки на моём запястье.
Я должна отказаться. Богдан сказал — отказываться. Но Тихий смотрит на меня, и я понимаю: если я скажу «нет» сейчас, при всех, это будет публичным оскорблением. А оскорблять Тихого в его день рождения — последнее, что мне нужно.
— Хорошо, — соглашаюсь я тихо. — Один танец.
Тихий берёт мою руку. Его пальцы сжимаются на моей ладони. Он ведёт меня в центр зала, туда, где кружатся пары. Я чувствую на себе взгляды присутствующих. Меня оценивают.
Оркестр играет что-то медленное, тягучее.
Тихий обнимает меня за талию. Его рука ложится слишком низко, почти на поясницу, пальцы впиваются в ткань платья. Другой рукой он сжимает мою ладонь, притягивая ближе.
Я чувствую его тяжёлый, сладковатый запах. Он обволакивает, как сироп, от которого хочется закашляться.
— Вы прекрасно танцуете, Алёна Андреевна, — шепчет он мне на ухо.
Его дыхание касается моей шеи, и я с трудом сдерживаю желание отшатнуться.
— Спасибо, — отвечаю я коротко, глядя куда-то мимо его плеча.
— Вы напряжены, — продолжает он, и в голосе слышится лёгкая насмешка. — Не надо. Я не кусаюсь.
Я молчу. Считаю про себя до десяти, пытаясь унять дрожь, которая расползается по телу.
Просто танец. Ничего страшного не случится.
— Знаете, Алёна, — Тихий чуть наклоняет голову, и его губы оказываются почти у моего уха, — я наблюдаю за вами. И за ним.
Я внутренне содрогаюсь, но продолжаю танцевать. Улыбаться. Держать лицо.
— Богдан — хороший мальчик, — продолжает Тихий, и в его голосе появляются новые снисходительные нотки. — Умный. Талантливый. Но он — не сам себе хозяин.
— Не понимаю, о чём вы, — выдаю я спокойно.
— Понимаете, — усмехается Тихий. — У него есть дядя. Олег Витальевич. Человек, который вырастил его, воспитал, дал всё. И за это Богдан платит. Каждый день. Каждым своим решением.
Он делает паузу, и его рука на моей талии чуть сжимается.
— Вы думаете, он свободен? Он — шавка своего дяди. Хорошо дрессированная, послушная, исполнительная. Олег говорит «прыгай» — Богдан прыгает. Олег говорит «принеси» — Богдан приносит. Даже если это против его воли. Даже если это разрушает его самого.
— Вы ошибаетесь.
Я говорю это твёрдо, но на самом деле во мне закрадывается сомнение. Маленькое, холодное, липкое. Дядя точно оказывает на Богдана воздействие. Я видела это своими глазами.
— Ошибаюсь? — смеётся Тихий, и его грудная клетка вибрирует о мою. — Спросите у него, сколько раз он хотел уйти, но не мог. Сколько раз он делал то, что презирал, потому что дядя сказал «надо». У него перед Олегом обязательства. Долг. А долг, Алёна, — это верёвка на шее. Которая затягивается тем туже, чем дольше ты её носишь.
Я молчу. Потому что знаю, что он прав. Я видела глаза Богдана, когда он разговаривал с дядей в театре. Видела, как напрягается его спина, как сжимаются кулаки. Как он сдерживает то, что рвётся наружу.
— И знаете, что самое страшное? — Тихий наклоняется ближе. — Когда встанет выбор между вами и его долгом перед дядей... он выберет долг. Он пожертвует вами. Не потому что он плохой. А потому что его так воспитали. Потому что он не умеет иначе.
Я смотрю куда-то в сторону, и вдруг вижу Богдана.
Он стоит у дальней колонны, рядом с дядей. Олег Витальевич что-то говорит ему, и Богдан слушает. Кивает. Его спина прямая, плечи расправлены, но я вижу напряжение в его позе. Борется с собой. А дядя спокойно, уверенно улыбается и кладёт руку ему на плечо. Жест собственника. Жест, который говорит: «Ты мой. Ты всегда будешь моим».
По моему телу пробегает холодок.
Потому что в этот момент, глядя на них, я почти верю Тихому. Почти. В голове звучат его слова: «Он выберет долг. Он пожертвует тобой». И картинка перед глазами подтверждает это. Вот он Богдан. Покорный, послушный, стоящий рядом с дядей, который держит его на невидимом поводке.
— Видите? — шепчет Тихий, и в его голосе слышится удовлетворение. — Он даже сейчас не ищет вас. Он слушает дядю. Он всегда будет слушать дядю. А вы... вы для него — всего лишь красивое дополнение. Пока не станете помехой.
— Замолчите, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
— Правда глаза колет? — хмыкает Тихий. — Я не враг вам, Алёна. Я просто открываю глаза. Чтобы вы не питали иллюзий.
Он ведёт меня в повороте, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей спине.
Отвращение подступает к горлу, но я продолжаю улыбаться. Продолжаю держать лицо.
Я снова смотрю на Богдана, и в этот момент он поворачивается. Его взгляд мечется по залу, ищет меня. Находит. Его лицо каменеет, когда он видит, с кем я танцую. В его глазах вспыхивает опасная, неприкрытая ярость.
— А я, — Тихий продолжает, и в его голосе появляется что-то новое, похожее на гордость, — я сам себе хозяин. Никто не говорит мне, что делать. Никто не управляет мной. У меня нет долгов. Нет обязательств. Только я и моя воля.
Он
