замолкает. А я пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. Пытаюсь держать дальше маску, которая трещит по швам.
— Подумайте, — шепчет он мне на ухо. — С кем вам будет лучше? С марионеткой, которая в любой момент может вас бросить, потому что дядя приказал? Или с тем, кто сам решает свою судьбу?
— Отпустите меня, — говорю я. — Пожалуйста.
— Хорошо, — легко соглашается Тихий и останавливается. Он отпускает мою руку, но его пальцы ещё на секунду задерживаются на моей талии. — Я отпускаю вас. Но запомните, Алёна: когда он выберет не вас... когда поймёте, что для него дядя всегда будет на первом месте... моё предложение остаётся в силе.
Он делает шаг назад, и я, не прощаясь, разворачиваюсь и иду к Богдану.
Каждый шаг даётся с трудом. Ноги дрожат, внутри всё трясётся, но я продолжаю идти. И больше всего на свете я хочу, чтобы Тихий сейчас ошибался.
Глава 27. На грани
Богдан
Я стою у колонны и смотрю, как она танцует с ним.
Каждое движение Тихого — провокация. Его рука на её талии. Его пальцы скользят по её спине. И я чувствую, как внутри меня закипает что-то первобытное, тёмное, неконтролируемое.
Бокал в моей руке трещит. Я сжимаю его так сильно, что тонкое стекло вот-вот рассыплется в пальцах.
— Ты слишком эмоционально реагируешь, племянник.
Голос дяди вырывает меня из транса. Олег Витальевич стоит рядом, в его руке — бокал с коньяком, на губах лёгкая, почти незаметная усмешка. Он наблюдает за мной. Оценивает. Всё как всегда.
— Это слабость, — продолжает он, делая глоток. — Если она для тебя так важна — ты проиграл. Ты это понимаешь?
Я поворачиваюсь к нему. Внутри всё закручивается ледяным вихрем, но на лице я продолжаю держать привычную ледяную, непроницаемую маску.
— Я не проиграл, дядя Олег, — отвечаю невозмутимо. — Я контролирую ситуацию.
— Контролируешь? — усмехается дядя, кивая в сторону танцующих. — Посмотри на себя. Ты готов разнести весь зал из-за того, что какой-то мужик танцует с твоей девушкой. А она, кстати, держится молодцом. Не то что ты.
Он прав. Я знаю, что он прав. Алёна танцует безупречно — улыбается, смотрит куда-то мимо плеча Тихого, держит дистанцию. А я стою здесь, сжимаю бокал до хруста и борюсь с желанием подойти, вырвать её из его рук и увести. Прямо сейчас. Не дожидаясь конца танца.
— Тихому нужна твоя реакция, — говорит дядя спокойно, будто учит меня основам бытия. — Он провоцирует тебя. Хочет, чтобы ты сорвался. Устроил сцену. И тогда он получит то, зачем пришёл — доказательство того, что она для тебя больше, чем просто игрушка. И будет давить через неё.
— Я знаю, — цежу сквозь зубы.
— Тогда возьми себя в руки. — В голосе дяди появляются жёсткие нотки. — Или ты забыл, кто ты? Ты — Майоров. Ты не позволяешь эмоциям управлять тобой. Никогда.
Я смотрю на Алёну. Танец заканчивается. Тихий наклоняется к её уху, что-то шепчет, и я вижу, как она напрягается. Её улыбка становится ещё более натянутой. Потом он отпускает её, и она идёт ко мне.
Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь.
— Извините, дядя Олег, — говорю я, не глядя на него. — Мы продолжим позже.
— Богдан, — его голос останавливает меня на полпути. — Не делай глупостей.
Я не отвечаю. Иду к ней. Мы встречаемся в центре зала, и я беру её за руку. Её пальцы ледяные. Она дрожит. Я чувствую, как сильно она напугана, как старается держаться.
— Пошли, — говорю тихо. — Нам нужно поговорить.
Я веду её через зал, мимо любопытных взглядов, мимо шёпота и приглушённых смешков. Не обращаю внимания. Есть только она и моя потребность увести её подальше от этого змеиного гнезда.
За одной из колонн, за тяжёлой бархатной портьерой, есть небольшая ниша. Мы заходим туда, и я прижимаю её к стене. Мои руки ложатся на её плечи, я смотрю в её глаза — широко раскрытые, напуганные, но в них уже нет того ужаса, который был, когда она танцевала с Тихим. Только облегчение. И доверие.
— Что он тебе сказал? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал без эмоций.
— Ничего особенного, — вздыхает она и качает головой. — Просто… что ты не свободен. Что дядя управляет тобой. Что ты выберешь долг, а не меня.
У меня перехватывает дыхание. Тихий знает, куда бить. Он нашёл моё самое слабое место. Мою собственную неуверенность, мою вину, мою кабалу перед дядей.
— И что ты ответила? — спрашиваю я.
— Ничего, — она кладёт руку мне на грудь. Туда, где сейчас так бешено колотится моё сердце. — Я не верю ему.
— Зря, — вырывается у меня. — Всё, что он сказал — правда. У меня есть долг перед дядей. Я не могу от него отказаться. Я много лет делаю то, что он говорит. И иногда это...
— Богдан, — перебивает она меня, прижимая палец к моим губам. — Я знаю. Я видела. Но я не верю, что ты выберешь не меня. Ты не такой.
— Какой? — спрашиваю тише.
Мой голос звучит в этот раз хрипло, с какой-то болезненностью, которую не получается спрятать обратно за маску самоуверенного адвоката. За маску привычного всем Майорова.
Рядом с ней происходит сбой всем моих выверенных годами систем, чёрт побери.
— Я знаю, что ты меня всегда защищаешь. Знаю, что тебе самому не нравится быть должным дяде. Знаю, что ты найдёшь способ прекратить всё это, потому что ты сильный. — Алёна смотрит мне в глаза, и в её взгляде столько веры, что у меня на мгновение останавливается сердце. — Ты не бросишь меня, Богдан. Я знаю.
Я закрываю глаза. Её слова — как бальзам на открытую рану. И как яд. Потому что она ошибается. Я не знаю, на что способен, когда выбор будет стоять по-настоящему остро. Я никогда не был в такой ситуации. Никто никогда не был для меня так важен.
— Алёна, — шепчу я, открывая глаза. — Ты даже не представляешь, что ты для меня делаешь.
Я целую её. Отчаянно. Собственнически. С таким напором, будто хочу, чтобы весь мир увидел, что она моя. Только моя. Чтобы её слова стали пророческими. Чтобы я наконец-то сбросил эти чёртовы цепи и стал жить. Просто жить так, как я хочу.
Она отвечает. Её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим.
Мы целуемся так, будто завтра не наступит. Будто нас могут разлучить в любую секунду. Я вжимаю её в стену, мои руки
