в голосе. — Мама же не может такого сказать…
— Я все правильно поняла. — Поджимаю губы. — Она еще добавила, что с ее здоровьем ей нужен покой и уход, а не орущие дети.
Дима тяжело вздыхает, трет переносицу.
— Малыш, ты не переживай, мы сейчас поедем домой, и я поговорю с мамой. Я все решу…
Он так уверенно это говорит, что я ему верю.
Конечно, он все уладит. Он же мужчина, он же сын, мать его послушает.
Правда верю!
Тем неожиданнее для меня то, что происходит потом.
Глава 3. Сама виновата
Тоня
Я еще некоторое время жду, пока Дима освободится, сижу тихонько в его кабинете на жестком стуле для посетителей. Наблюдаю, как он методично перелистывает накладные, что-то подсчитывает на калькуляторе.
Клацают клавиши, шуршат бумаги.
В животе что-то тянет. Не болит пока, просто… странное ощущение. Будто там действительно кто-то поселился. Мой малыш. Наш с Димой.
Наконец он отставляет бумаги, берет трубку стационарного телефона, дает какие-то распоряжения менеджеру. Голос деловитый, четкий — Дима на работе всегда преображается, становится собранным и уверенным.
Он поворачивается ко мне, и на лице снова расцветает та самая счастливая улыбка:
— Поехали? Чудо мое расстроенное…
Ему смешно, что ли? Или это он в таком приподнятом настроении из-за будущего ребенка? От радости предстоящего отцовства даже проблемы кажутся мелкими? Предпочитаю выбрать последний вариант — так спокойнее.
Выходим на улицу.
Усаживаемся в его машину — новенький седан китайского производства серого цвета, который мы купили три месяца назад. Дима тогда так гордился этой покупкой, целую неделю протирал кузов каждый день.
Муж везет меня домой, попутно пытается шутить, чтобы как-то разрядить обстановку. Рассказывает какую-то байку про склад, про то, как новый грузчик перепутал коробки. Но я не реагирую. У меня сил реагировать нет — все мысли крутятся вокруг предстоящего разговора.
Когда подъезжаем к нашему дому, Дима паркуется и поворачивается ко мне. Берет мою руку в свои теплые ладони, сжимает.
— Ты не переживай. Я сейчас выдам маме ультиматум, все будет хорошо…
Отчего-то мне делается смешно. Нервный такой смешок, почти истерический.
— Твоя мама — и ультиматум? Мы точно говорим про одну и ту же женщину?
— А что? — Он вскидывает светлую бровь. — Она сама виновата, раз так себя повела. Ты посиди на лавочке, подожди, я с матерью наедине поговорю, ладно?
Киваю, что еще остается. Я уж точно не хочу быть свидетелем их разговора. И потом, может действительно лучше, если они поговорят без меня?
Дима найдет нужные слова.
На улице ласковый сентябрьский день, погода отличная. Солнце греет, но не припекает, легкий ветерок шевелит пожелтевшие листья деревьев.
Усаживаюсь на скамейку возле дома. Провожаю Диму взглядом, когда он, поправив рубашку, решительным шагом проходит в подъезд.
Вокруг все так мирно и спокойно. Где-то наверху кто-то готовит — пахнет жареным луком и мясом. Дети играют в песочнице, их голоса звенят и переливаются.
У всех все прекрасно.
А мне все не прекрасно. В душе отчего-то нарастает волнение, причем очень сильное. Будто предчувствую что-то плохое, но не могу понять что.
Секунды тянутся вечность. Смотрю на часы в телефоне — прошло всего пять минут. Сидеть становится неудобно, скамейка кажется жесткой. Встаю, прохожу несколько шагов вдоль дома, снова усаживаюсь.
Нервничаю все сильнее.
Что там происходит? Неужели так сложно объяснить собственной матери, что внуки — это радость? Что мы взрослые люди и сами решаем, когда заводить детей?
Солнце клонится к закату, становится прохладнее. Натягиваю куртку плотнее.
Кажется, проходит полдня, прежде чем мне приходит сообщение от мужа: «Поднимайся».
Отчего-то именно это сообщение обрушивает что-то внутри меня. Как будто стена, которая отделяла меня от настоящих переживаний, вдруг падает, и я тихо захлебываюсь паникой.
— Соберись, тряпка, — приказываю я себе и поднимаю попу с лавочки.
Ноги ватные, сердце колотится где-то в горле.
Поднимаюсь в подъезд, прохожу на четвертый этаж.
Дима открывает почти сразу — значит, ждал в прихожей. Лица не видно толком в полумраке коридора, но по тому, как он берет меня за руку, понимаю — что-то не так. Пальцы у него холодные, и он избегает смотреть мне в глаза.
Отводит на кухню, где я не так давно сидела, пила чай со свекровью, радуясь своей беременности. Тот же стол, те же стулья, тот же вид из окна. Только настроение совсем другое.
— Садись, — тихо говорит Дима, указывая на стул.
Сажусь, складываю руки на пока еще плоском животе.
— Тонь, в общем, я поговорил с мамой… — начинает он, нервно теребя пальцами край рубашки.
— И? — подталкиваю я, хотя по его виду уже понятно, что хорошего не будет.
— В общем… Эм… — Он мнется, смотрит в окно, на стол, куда угодно, только не на меня. — Ты должна признать, что в ее словах есть доля истины.
— В смысле?! — У меня перехватывает дыхание.
— Ты только не психуй! — Он поднимает руки примирительно. — Подумай рационально, мы по факту сейчас работаем на кредиты. Ты выплачиваешь за кухню, потом кредит за душевую кабинку. А я — за машину… Нам на житье-бытье остается не так много. А мать помогать не сможет, ей и самой преподавательской зарплаты не хватает, я каждый месяц ей подкидываю.
Последнее признание он выдает нехотя.
Смотрю на него и не узнаю. Где мой муж, который еще недавно светился от счастья? Который показывал большой палец и говорил про своих живчиков?
— Милый мой, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, — а о чем ты думал, когда делал мне этого ребенка? Вот о чем, скажи мне, пожалуйста?
— Ну… — Он краснеет, елозит на стуле. — Я думал, мама по-другому среагирует, как-то войдет в положение. Но она разумно подметила, что нам сейчас попросту не по карману ребенок. Вот через годика три-четыре, когда расплюемся с долгами…
— Дим, у тебя нормальная зарплата! — Я чувствую, как голос начинает дрожать от возмущения. — Вполне можно ужаться, не транжирить больше кредитку направо и налево, не прогуливать деньги в барах, не продлевать абонемент в твой дорогущий фитнес-клуб, питаться скромнее, одеваться попроще, прекратить давать деньги маме, наконец. Сколько ты ей даешь в месяц? И почему мне об этом не говорил?
— Ой, вот только не надо этого… — говорит он раздраженно и поджимает губы. — Куда уж ужиматься. Мне что, с друзьями в бар теперь сходить нельзя? Припомнила тоже… Я и так на всем экономлю. Ребенок не по карману пока, сказал же.
— Но он уже есть! — Я вскакиваю со стула, прижимаю ладони к животу. — Он живой! Ты
