греха, и как важно хранить чистоту помыслов и деяний. Я слушаю вполуха. Смотрю на его тонкие пальцы, сжимающие чашку, и понимаю, что Римма отчасти права. Никита — хороший. Самый лучший. Но когда я представляю его в роли того мужика из сна... у меня внутри ничего не откликается. Там пустота. Никита и секс — несовместимые вещи. Он слишком набожный, и пока не получит соответсвующий сан, а я не стану его супружницей по божьим заповедям — проникновения мне не видать.
Вечером я прихожу домой, падаю на кровать и открываю фикбук. Мой единственный подписчик уже оставил новый комментарий под моим ответом:
«Жду с нетерпением. Особенно продолжения сегодня ночью.»
Странное чувство холодит спину. Я пишу ему в личку:
«Вы так заинтригованы моим романом. Случайно не маньяк?»
Ответ приходит мгновенно:
«Нет. Просто ценитель. И да, кстати, сегодня ночью постарайся не вырубаться так быстро. Хочется увидеть твои глаза в финале.»
Я роняю телефон на пол. Сердце колотится где-то в горле.
О чем он? Шутит? Он шутит! Просто тролль или дрочер из интернета.
Я поднимаю телефон и перечитываю сообщение. Пальцы дрожат. Сегодня ночью я лягу спать с твёрдым намерением не спать. Я должна узнать, что происходит. Я должна понять, сходят ли у меня крыша или...
Или мой единственный подписчик — это тот самый мужик из сна.
Или, что ещё хуже, — Демьян Греховный.
Глава 2. Грех во плоти
«
Он нежно обхватил её затылок и вцепился в малиновые обветренные от холодов губы
...»
— Ну почему у меня всё через жопу? — бормочу я, глядя в монитор. — Почему я не могу написать просто «он поцеловал её»? Зачем мне эти метафоры про обветренные губы?
Ночью я так и не легла. Просидела до трёх, глядя в пустую стену и пытаясь не думать о вчерашнем сообщении. О том, что мой единственный подписчик знает, где я живу. Или просто следит за мной. Или я схожу с ума и сама себе пишу с левого аккаунта?
Вариант с сумасшествием кажется самым более-менее утешительным.
В пять утра я всё-таки вырубилась прямо за столом, уронив голову на клавиатуру. Проснулась от того, что клавиши отпечатались на щеке — на лбу красовалось слово «пробел», а на скуле — какая-то скобочка.
Часы показывали 8:15. Лекция в 9:00.
— Великолепно, — простонала я, разглядывая в зеркале синяки под глазами. — Выгляжу как жертва концлагеря. Или как девушка после бурной ночи. Хотя... второе даже ближе к истине.
Я замерла с зубной щёткой во рту. После бурной ночи, которая мне приснилась…
Но если она приснилась, почему у меня всё болит? Стоит поменять матрас?
Я стащила пижамные штаны и уставилась на свои бёдра. Синяки. Везде. На внутренней стороне — отпечатки пальцев. Будто меня сжимали. Сильно…
— Господи, — прошептала я. — У меня аллергия на собственные пальцы? Я сама себя во сне тискаю?
Всё возможно. В детстве я часто лунатила во сне, меня даже к бабкам-шептуньям отводили. Однажды я так напугала мамочку, оказавшись на кромке дачного бассейна в пол первого ночи. Я ничему не удивлюсь, если действительно в полудреме самостоятельно дохожу до какого-то неадеквата в колготках на голове, слезно прося себя трахнуть.
Душ прийти в себя не помог. Тёплая вода стекала по телу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пыталась вспомнить. Хоть что-то. Но в голове была вата. Только ощущение. Смутное. Чьи-то руки. Чьи-то губы. И странное, пульсирующее тепло где-то глубоко внутри.
— Хватит, — приказала я себе. — Ты просто не высыпаешься. У тебя стресс. И ты пишешь слишком много эротики. Мозг перегрелся и теперь выдаёт тебе сны по заказу!
Я решительно натянула джинсы, замазала синяки тоналкой (бесполезно, всё равно проступают), накрутила волосы в пучок и вылетела из дома, надеясь, что свежий воздух проветрит мою больную голову.
* * *
Университет встретил меня привычным гомоном. Студенты толпились в холле, кто-то пил кофе, кто-то курил в открытое окно, рискуя получить выговор от охранников и мимо проходящих преподавателей. Я пробиралась сквозь толпу к лестнице, когда услышала визгливое:
— Со-о-онечка-а-а-а!
Римма. Кто же ещё…
Она подлетела ко мне, сверкая глазами. Римма вообще всегда сверкала — глаза, улыбка, клипсы в ушах, браслеты на запястьях. Она была как ёлочная игрушка — яркая, шумная и немного безвкусная. Но я её любила. За то, что она единственная, кто не считает меня странной из-за Никиты.
— Ты чего такая помятая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Че случилось?
— Спала плохо, — отмахнулась я.
— Ой, я тоже! — Римма закатила глаза. — Я всю ночь думала о НЁМ. Представляла, как мы целуемся, как он меня раздевает, как...
— Римма! — шикнула я, оглядываясь. — Ты в курсе, что вокруг люди?
— Ну и чё! — фыркнула подруга. — У меня, между прочим, серьёзные намерения. Я влюблена!
— В Греховного? — уточнила я на всякий случай, ведь у Риммы семь влюбленностей на неделе.
— А в кого же ещё! — Римма мечтательно сложила руки на полной груди. — Сонь, ты не представляешь, какой он! Вчера на физре Демьяша снял майку, и я чуть не упала в обморок. У него там такие кубики! И татуировки! Одна на всё плечо, такой красивый узор. Вот бы посмотреть поближе...
— Татуировки? — перебила я. — И на плече есть?
— Ну да, руки, плечи, торс... у него всё забито. А что?
Я сглотнула. Во сне у него тоже были татуировки. На плече, на торсе, на руках точно. Я помнила, как гладила их пальцами, как проводила языком по горячей коже...
— Сонь? Ты чего побелела?
— Ничего. Просто вспомнила, что кофе не пила.
Римма со вздохом понимающе кивнула и потащила меня к автомату.
* * *
В очереди за кофе мы и столкнулись с Греховным.
Этот хмырь стоял, облокотившись на стену, и лениво пялился в свой навороченный айфон 17 про макс. Серьга в ухе поблёскивала, рукава рубашки были закатаны, открывая предплечья. И татуировки. Я их видела и раньше, но никогда не рассматривала пристально. Узор действительно был красивым. Сложное плетение, похожее на кельтские орнаменты, уходило под рукав, теряясь где-то на плече. Мой взгляд задержался на его руках. Сильные такие... С выступающими венами. Такие же пальцы, что сжимали меня во сне…
— Чё пялишь? — раздался ленивый голос.
Я подняла глаза. Демьян смотрел прямо на меня, и в его взгляде плясали знакомые чёртики. Ненавижу этот его липкий взгляд!
— Ничё, — буркнула я и отвернулась к автомату.
— Соня покраснела, — пропела Римма. — Ой, Сонька покраснела! Ты что, тоже
