честь и семья: только это важно в этом мире.
Я надеюсь, что это не так, потому что свою семью я в основном ненавижу.
Когда водитель подъезжает к поместью Гамильтонов, я выбегаю к дому, но замираю на полпути, заметив, что мать не следует за мной. Вместо того чтобы войти внутрь, она разворачивается в противоположную сторону и направляется к дубраве Оукли. Озадаченный, я иду за ней, как вдруг откуда-то из глубины леса доносится болезненный стон.
Линкольн.
Я несусь на звук его крика, с бешеной скоростью обгоняя мать. Когда я, наконец, нахожу его, он стоит на коленях, истерично рыдая и крича в пустоту. Эта картина повергает меня в ступор.
Линкольн для меня больше чем кузен. Он всегда был мне братом — тем, кто защищает и заступается за меня, когда больше некому. Пока все остальные в нашей семье фальшивые и холодные, он единственный, кто отказывается подчиняться нашему бессердечному наследию. Его доброта и нежная душа затмевают всех нас, поэтому видеть его в таком состоянии ранит мое сердце.
— Линк? Что с тобой? Что случилось, Линк? — лепечу я, медленно приближаясь к нему.
Я встряхиваю его за плечи, пытаясь вытянуть объяснение, но он не отвечает мне. Он просто продолжает рыдать, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то себе под нос.
— Помоги ему! — кричу я матери, но она стоит поодаль и наблюдает, как мой кузен разваливается на части. — Мама, я сказал, помоги ему! — кричу я снова, но она по-прежнему сохраняет свою непоколебимость.
Как она может просто стоять и ничего не делать? Я никогда еще не ненавидел ее так сильно.
Я прижимаю Линка к себе, чувствуя себя совершенно беспомощным. Мои слезы начинают свободно скатываться по щекам и увлажнять землю под нами, смешиваясь с его слезами. Линку требуется вечность, чтобы успокоиться, но как только он прекращает свое безумное раскачивание, я с облегчением вздыхаю. Когда все его слезы высыхают, его налитые кровью глаза поднимаются на мою мать.
— Ты знала? — его голос так охрип от криков, что мне требуется минута, чтобы осознать, что именно он у нее спросил.
— Да, — отвечает она ему напряженно.
— Кто еще?
— Все, что тебе нужно знать, — это то, что никто за пределами этой семьи не расскажет того, что ты узнал сегодня.
— Верно, — он усмехается, звуча старше своих двенадцати лет. Он смахивает грязь с колен, но отказывается вставать. — Я всегда знал, что он ненавидит меня. Теперь я знаю почему.
Моя мать делает три быстрых шага к нам, отталкивает меня и с такой силой хватает Линкольна за подбородок, что у того не остается выбора, кроме как смотреть на нее с колен.
— Посмотри на меня, Линкольн. Ты — Ричфилд. Это все, что имеет значение. Ты понимаешь меня?
Его глаза снова наполняются слезами, но он отказывается сводить с нее свой пристальный взгляд.
— Скажи это, дитя! Я — Ричфилд!
— Ты делаешь ему больно! — кричу я, пытаясь оттянуть мать, но ее ногти лишь глубже впиваются в его кожу, оставляя багровые вмятины на подбородке.
— Я сказала, скажи это, Линкольн! Я — Ричфилд!
Его бездонные, как океан, глаза становятся яростными, когда тот начинает подниматься.
— Я — Ричфилд.
— Громче.
— Я — Ричфилд.
— Я сказала громче! — кричит она.
— Я — Ричфилд!
— Вот именно! Ты Ричфилд. Все остальное не имеет значения. Только это. Я достаточно ясно выражаюсь?
Он кивает, смахивая непокорные слезы, что сумели вырваться во время ее жестокого натиска.
— Хорошо. А теперь скажи мне. Где моя несчастная сестра?
— Внутри, — хрипит он, расправляя плечи и указывая красным подбородком в сторону главного дома.
— Мне нужно поговорить с твоей матерью. Именно она должна была напомнить тебе, кто твоя истинная семья.
— С ней не все в порядке.
Другими словами, тетя Сьерра, должно быть, напилась и забилась в какой-нибудь угол.
— Моя сестра всегда не в порядке, — говорит моя мать с брезгливой усмешкой, а затем поворачивается ко мне. — Останься здесь с кузеном. Я не хочу, чтобы вы заходили в дом в течение следующего часика. Мне нужно кое-что прояснить и напомнить дорогому губернатору, кто на самом деле управляет этим городом.
Я киваю, слишком напуганный, чтобы издать хоть звук. Я никогда не видел свою мать такой. Стоящая передо мной женщина могла бы быть и вовсе незнакомкой, я совсем ее не узнаю. Для кого-то, кто пытался вдолбить мне, что проявление эмоций, каких бы то ни было, — это высшая степень неудачи, она сама только что дала им волю.
Это не было просто недовольством или расстройством. Это была демонстрация необузданной ярости.
Когда она уходит, я смотрю на Линкольна в поисках ответов.
— Что, черт возьми, только что произошло? Почему ты плакал?
— Это уже не имеет значения. Тетя Коллин права, — он пожимает плечами.
— В чем?
— В том, кто я есть.
Мои брови сдвигаются от недоумения из-за смутного объяснения и улыбки, что играет на его губах.
— Ты пришел за мной, — говорит он, меняя тему.
— Конечно, пришел. Если я тебе нужен, я всегда буду рядом.
Его голубые глаза вновь сияют ярким светом, и у меня возникает чувство, будто я для него самый важный человек. Он обнимает меня за плечи, наши виски соприкасаются.
— Я люблю тебя, Кольт. Ты тот брат, который у меня должен был быть.
— Ах, только не будь таким неженкой, — дразню я, игриво толкая его локтем в живот.
Бессмысленно говорить ему, что я чувствую то же самое. Он и сам это знает.
— Так чем займемся ближайший час?
— Погуляем, — улыбается он, вытирая слезы с щек и размазывая грязные полосы по лицу. — И, может быть, если мне повезет, я заблужусь в этом лесу и забуду, что за его пределами существует другая жизнь, — тихо добавляет он, всматриваясь в глубь чащи, словно в ней сокрыто то спасение, которого он так жаждет. Боль, вновь прозвучавшая в его голосе, заставляет мою грудь сжаться от страха.
— Если ты когда-нибудь заблудишься, я найду тебя, — клянусь я, не желая позволить лесу удержать его.
Он — все, что у меня есть.
Он наклоняет голову ко мне, и на его губах вновь появляется искренняя улыбка.
— Я знаю, что найдешь, Кольт. Ты всегда это делаешь.
Глава 9
Эмма
Библиотека Шарлотта погружена в свою привычную благоговейную тишину. Блаженное спокойствие нарушает лишь изредка далекий кашель или прочистка горла горстки присутствующих душ. В то время как набожные люди проводят воскресное утро на коленях в молитве, а грешники — в постели, отсыпаясь после
