class="p1">Все мое.
И, возможно, я говорю это вслух, потому что Ник улыбается — той же сардонической ухмылкой, что и всегда, — и тянет за юбку.
— Эта чертова штука не снимается, — рычит он. — Я буду твоим, как только она слетит.
Я расстегиваю потайную молнию и одновременно киваю на его брюки.
— И эти тоже.
Глядя друг на друга, мы раздеваемся, пока не остаемся в одном белье. Я протягиваю руку, желая обнажить его, увидеть бугорок без одежды, но руки снова останавливают меня. Они скользят по моим бедрам и хватаются за тонкую ткань трусиков.
— После этого пути назад не будет, Блэр.
Я закатываю глаза.
— Сколько раз собираешься предупреждать меня, Ник? Ты что, струсил?
Он фыркает.
— Во мне сейчас нет ни намека на трусость.
Я встряхиваю волосами и улыбаюсь тому, как его глаза ловят это движение. Поведя бедрами в его хватке, я принимаю решение.
— Снимай их.
Ник стягивает мои трусики вниз по ногам, и это словно нажатый рычаг или прорванная плотина, потому что в нем не остается ни тени нерешительности. Движения становятся деловитыми, сильными, цепкими.
— Упрись руками в стену.
Я делаю то, что он говорит, и на мгновение задняя поверхность бедер ощущает холод, пока он не оказывается там: бедра прижаты к моим, руки оглаживают мою голую кожу.
— Черт, — говорит он, и это ругательство придает сил. Я выгибаю спину и прижимаюсь к нему, слыша, как Ник снова чертыхается. Он легко шлепает меня по ягодице, а затем проводит чем-то по коже, чем-то горячим и твердым, и я хочу обернуться, чтобы увидеть, но он крепко держит меня.
В этом есть сила — в том, чтобы отдать себя в его власть. Сдаться притяжению между нами. Как долго я хотела увидеть его таким? Необузданным и свободным, настоящего Ника под холодной маской.
Предвкушение и страх преследуют друг друга в моем теле, реагируя на его дразнилки, на медленные поглаживания, в ожидании восхитительного ощущения входа.
И вот он там. Ник проникает в меня медленно, сантиметр за сантиметром, руки на моих бедрах. Он крупный, крупнее, чем я привыкла, и я дышу сквозь переполняющие ощущения.
Он медлит.
— Ты в порядке?
— Да, да, да... — я делаю глубокий вдох и расслабляюсь, принимая это чувство. Я тянусь назад, положив руку на его бедро, желая втянуть в себя до конца. Он дает мне это, погружаясь до упора с глухим стоном.
Руки упираются по обе стороны от меня, когда Ник замирает.
— Твою мать, — бормочет он.
Я чувствую то же самое. Мы прилегаем слишком плотно, слишком сильно, но я думаю, что умерла бы, если бы он вышел сейчас и оставил меня.
Ник этого не делает. Вместо этого начинает двигаться, и я изо всех сил стараюсь держаться, закрывая глаза от восхитительного вторжения. Толчки дразнящие. Медленные, глубокие, контролируемые. Одна из его рук соскальзывает с моего бедра и устраивается между ног. Пальцы вращаются в такт движениям.
Я вслепую сжимаю в кулаке одно из пальто на вешалке и снова закусываю губу, чтобы не вскрикнуть.
— Боже, — стонет он. — Ты такая узкая.
Это неоспоримая правда, по крайней мере, по сравнению с его внушительными размерами. Я подаюсь бедрами назад навстречу толчкам. Сладкая, уже угасающая боль заставляет наслаждение расти быстрее, вновь разожженное его руками.
Поэтому, когда поворачиваю голову, чтобы увидеть его — глаза, дикие и горящие, руки, сжимающие мои бедра, — слова легко срываются с моих губ:
— Не сдерживайся.
И пусть никто не скажет, что Ник не послушался, по крайней мере, в этот раз. Его толчки ускоряются. Руки сжимаются так, что кожу печет, и все же я хочу, чтобы он держал меня крепче. Руки цепляются за стену в поисках опоры.
Его тело полностью накрывает мое. Тяжелое, глубокое дыхание вторит моему собственному, подстегивая удовольствие. Вот чего я хочу от него — видеть, как Ник распадается на части, видеть его сокрушенным, чтобы потерял себя.
Так же, как множество раз терялась в нем.
Он дает мне это. Толкается быстро и сильно, и я чувствую себя одновременно могущественной и использованной, и почему-то эти два чувства подкрепляют друг друга, а не мешают. Его нужда осязаема, и я — единственное, что может принести облегчение, наши тела идеально подходят друг другу.
Достижение оргазма не занимает много времени. Годы раздражения, желания и пикировок превратились в нечто живое, в топливо для нашего огня, наполняя встречу большим смыслом, чем я ожидала.
Ник притягивает меня к себе, пока бедра беспорядочно работают. Ощущение пульсации внутри толкает меня за край. Это вспышка триумфа, пота и связи, наши тела впечатаны друг в друга.
Сердце все еще колотится, когда мы отстраняемся друг от друга. Его руки обнимают меня, разворачивают, притягивают в объятия.
— Ты как?
Я киваю, прижавшись к теплоте его плеча.
— А ты?
Раздается низкий, глухой смех.
— Сомневаюсь, что когда-либо было лучше.
Что-то головокружительное и неуместное пляшет в груди. Похоже на восторг... или, возможно, на счастье.
— Не верится, что мы только что это сделали.
— Тебе не верится? А мне не верится, что мы так долго ждали, — Ник проводит рукой по моим волосам — жест скорее нежный, чем чувственный. Это та его сторона, которую я никогда не видела. Более обезоруженный и менее... настороженный.
— Так вот ради чего ты пришел на мероприятие Недели моды? — спрашиваю я. — Тебя вообще приглашали?
— Меня приглашают везде, — фыркает он. — Достаточно пары телефонных звонков.
— М-м.
— К тому же я не мог позволить тебе провести все время с подхалимами там, снаружи.
— Друзьями, которые, вероятно, гадают, где я, — я приподнимаюсь на цыпочки и запечатлеваю мягкий, сладкий поцелуй на его губах. Он позволяет мне. — Пойдем. Мы... о боже. Не верится, что действительно сделали это в гардеробной.
— Ты выходишь первой, — Он тянется к одежде. Несмотря на наготу и тесноту комнаты, Ник выглядит воплощением контроля и непринужденности. — Я выйду чуть позже.
— Так заботишься о нашей репутации, — говорю я.
— Только о твоей, — отрезает он. — Ну что, это заставит перестать на меня вешаться?
Я застегиваю лифчик и сердито смотрю на Ника сквозь упавшую на глаза челку. Его холодный тон быстро пробуждает характер.
— Я никогда на тебя не вешалась.
— Называй это как хочешь. Но я жду идеального поведения завтра у твоего брата.
— Тоже придешь на ужин?
— Да, — он смотрит так, будто бросает вызов, посмею ли я протестовать. Ник что, думает, что я все еще его недолюбливаю? Возможно. Он, по сути, намекает, что просто бросил мне кость — да, именно эту «кость», — чтобы
