стою посреди пустой квартиры и смотрю на бумагу в руках. Гербовая печать, подпись судьи, дата. Всё официально. Всё законно.
Я свободна. Но почему же мне так хреново? Кошки на душе скребут.
Сжимаю пальцами тонкую бумагу и быстро убираю ее в ящик стола, подальше от глаз. Словно если не видеть, то можно забыть это, как страшный сон. Не думать о том, что шесть лет семейной жизни уместились в одну строчку: «Брак расторгнут».
По коже прокатываются мурашки. Квартира кажется чужой. Тишина стоит прямо-таки гулкая. Ремонт закончился три дня назад, но я так и не привыкла к тишине. Раньше здесь постоянно что-то гудело, стучало, шумело — рабочие, дрели, иногда даже громкие выкрики мата, Вадим со своими указаниями еще. А теперь пусто.
Детская готова. Стены нежно-бежевые, кроватка собрана, мобиль с плюшевыми зайцами висит над ней. Идеальная комната для идеального ребенка из идеальной семьи.
Только семьи больше нет.
Я быстро отворачиваюсь от приоткрытой двери в детскую и иду на кухню. Там хотя бы не так душно. Открываю окно настежь, втягиваю холодный декабрьский воздух и пытаюсь успокоиться.
На столе — пакет с едой от Аиды. Она приносит еду каждый день, молча оставляет у двери, кивает и уходит. Иногда добавляет минеральную воду или фрукты. Я благодарна ей за заботу, но при этом злюсь. Понимаю, что это не ее инициатива.
Это Вадим.
Он всё еще пытается контролировать мою жизнь через других людей. Ему плевать, что мы развелись. Для него это просто формальность.
Открываю пакет — теплый суп в контейнере, свежий хлеб, яблоки. Желудок сжимается от одного запаха, но я заставляю себя налить немного супа в тарелку. Ребенку нужно питание. Мне — нет.
Сажусь за стол, смотрю на пар, поднимающийся от горячего супа и вдруг замечаю на краю столешницы его чашку. Темно-синюю, с белой полоской по ободку. Вадим всегда пил из нее кофе по утрам.
Я быстро отворачиваюсь, но взгляд цепляется за рубашку, небрежно переброшенную через спинку стула, стоящего с другой стороны. Да вашу ж мать… Его рубашка. Он забыл ее здесь. А может, специально оставил?
Встаю резко, сметаю рубашку со стула и комкаю в руках. Ткань мягкая, приятная на ощупь. Пахнет его одеколоном — терпким, древесным. Тем самым, который раньше сводил меня с ума.
Сейчас же от этого запаха меня воротит.
Я зажмуриваюсь, сжимаю рубашку сильнее и пытаюсь вытряхнуть из головы воспоминания. Но они лезут, как назойливые мухи.
Вадим в этой рубашке. Вадим, который целует меня утром перед работой. Вадим, который обнимает меня сзади, пока я готовлю завтрак.
Вадим, который ласкает свою секретаршу в нашей постели!
Открываю глаза, иду к мусорному ведру и швыряю рубашку туда. Захлопываю крышку с такой силой, что та подпрыгивает и звякает. Туда же летит и его кружка, разбиваясь о дно.
— Вот так, — шепчу я себе под нос. — Всё. Больше никаких напоминаний.
Сажусь и не без труда заставляю себя съесть суп. Всё же у меня это получается, а малыш, будто в благодарность, проводит своей маленькой ручкой по стенке моего живота, нежно поглаживая.
— Это ради тебя, малыш, — я улыбаюсь и с облегчением выдыхаю.
Но стоит мне вернуться в гостиную, как я замечаю книгу на журнальном столике. Его книга. Биография какого-то политика, которую он так и не дочитал.
Я смеюсь. Истерично, зло. Снова наткнулась на его вещь. И долго это будет продолжаться? Я ведь думала, что он забрал вообще все свои вещи. Но, видимо, назло решил оставить о себе кучу напоминаний.
Невозможно стереть человека из собственной жизни, когда он шесть лет был ее центром…
Телефон вибрирует. Я вздрагиваю, хватаю его и смотрю на экран.
Вадим: «Аида передала еду? Ешь, пожалуйста. Завтра придет бригада — доделают карниз в детской. Не волнуйся, я всё проконтролирую».
Я сжимаю челюсти и быстро печатаю ответ:
«Не надо ничего контролировать. Я сама справлюсь. Не приходи».
Отправляю, не перечитывая. Иду в спальню.
Здесь тоже всё новое. Новая кровать, новые шторы, новое постельное белье. Я сожгла старое в первую же ночь после его ухода. Буквально. Вынесла во двор, облила жидкостью для розжига и подожгла.
Соседи смотрели, как на сумасшедшую. Но мне было всё равно.
Сейчас в спальне пахнет свежестью и стиральным порошком. Никаких напоминаний.
Но когда я открываю шкаф, чтобы достать пижаму, вижу на верхней полке коробку. Ту самую, в которой лежат наши фотографии. Свадебные, с медового месяца, с поездок.
Казалось бы, да кто сейчас хранит физические версии фото, когда есть цифровые? Но есть в этом что-то такое, что нравилось нам с Вадимом, какой-то непередаваемый шарм…
Я знаю, что нужно выбросить ее. Сжечь, как и всё остальное. Но рука не поднимается. Будто над златом чахну, но ничего с этим поделать не могу…
Захлопываю дверцу шкафа и отворачиваюсь.
— Я свободна, — шепчу себе под нос. — Свободна. Это же хорошо, правда?
Но внутри — пустота. Холодная, зияющая дыра, которую невозможно ничем заполнить.
Ложусь на кровать, обхватываю руками живот и закрываю глаза. Малыш толкается, будто чувствует мое состояние. Я глажу живот, пытаюсь успокоиться.
— Всё будет хорошо, — говорю я ребенку. — Мы справимся. Нам никто не нужен. Особенно он.
Телефон снова вибрирует.
Я морщусь, но всё-таки тянусь к нему. Вдруг что-то срочное? Может, родители?
Но на экране — незнакомый номер.
Открываю сообщение. И замираю.
Неизвестный номер: «Завтра у меня прием. УЗИ. Вадим поедет со мной. Скажи спасибо, что я разрешу ему быть отцом твоему ребенку тоже».
К сообщению прикреплена фотография. Справка из женской консультации. На имя Ольги.
Я смотрю на экран и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок.
Она.
Она всё еще здесь. Всё еще пытается отравить мне жизнь.
Я быстро приближаю фото и вглядываюсь в дату направления. Завтрашнее число.
— Дрянь, — шиплю я сквозь зубы. — Мерзкая, наглая дрянь.
Бросаю телефон на кровать и зажимаю лицо руками. Дышу глубоко, пытаюсь не сорваться.
Но внутри всё кипит.
Она думает, что может командовать? Диктовать условия? Решать, кто и когда будет отцом моему ребенку?!
Я сжимаю кулаки и смотрю на телефон.
А что если написать ей? Сказать всё, что я о ней думаю?
Но потом вспоминаю последний раз, когда мы виделись. Ее наглую улыбку, ее ухмылку. Она наслаждалась моей болью.
Нет. Я не дам ей этого удовольствия снова.
Беру телефон, блокирую номер и швыряю его на тумбочку.
— Иди к черту, Ольга, — говорю я в пустоту. — Он мне больше не нужен. Возьми и
