что большую часть времени я провожу в гостиной на диване, которая превратилась в мою новую спальню. В прежнюю я до сих пор даже зайти не могу, не то что ночевать там.
Вот и в очередной раз, когда наступает день, и Вадим снова контролирует бригаду, я лежу на диване на боку, ведь в других позах мне тяжело отдыхать. Живот давит на диафрагму, спина ноет, таз будто выворачивает, каждая поза — компромисс между болью и удушьем.
— Переделывайте, — звучит приглушенный из-за закрытой двери голос Вадима, и я прикрываю глаза. Зря старается.
Вадим до сих пор не знает, что заявление в суд ушло две недели назад. Мне даже идти никуда не пришлось, ведь сейчас всё можно сделать онлайн.
Повестка в суд может прийти в любую минуту — хоть сейчас, хоть ночью, хоть завтра утром, когда он снова будет мерить эту квартиру шагами и терроризировать меня вопросами, что мне больше нравится. Айвори или приглушенный зеленый. Круглая кроватка или классическая. Миллионы вопросов, которые меня уже начинают раздражать.
Иногда меня так и тянет ответить ему грубо и выплюнуть, что вот-вот нас разведут, но я прикусываю язык и молчу. Не хочу никаких лишних разговоров до суда. Не хочу тратить на него ни энергию, ни время.
Мне нужна тишина в голове. Хоть какая-то, пусть даже под шум ремонта.
Но ее нет нигде — ни вокруг, ни внутри. В голове шумит сильнее, чем перфоратор в соседней комнате.
Дверь внезапно медленно приоткрывается, скрипя так, как будто тоже боится меня потревожить. И я снова напрягаюсь, ощущая на себе взгляд мужа.
— Настя… — его голос осторожный, негромкий, почти шепот. Как будто он заходит не ко мне в спальню, а в отделение реанимации. — Ты решила, какой цвет стен в детской?
Я не поворачиваю голову. Глаза упираются в шкаф, в его ручку, от которой отшелушился лак, и в крохотную царапину рядом. Смотрю туда, как в точку опоры.
— Всё равно, — говорю я, но свой голос узнаю не сразу. Он какой-то плоский.
Вадим молчит. Пауза гулкая, неприятная и какая-то колючая. Я почти физически чувствую, как муж стоит у двери, ждет другого ответа, на что-то надеется. Ему нужно мое участие, мое одобрение, любой знак, что я еще с ним в одной связке, в одной лодке. Что мы всё еще «семья» в его понимании.
— Понятно… — наконец, произносит он, так и не дождавшись от меня иной реакции. — А коляску? Мне дизайнер еще подборку отправил, я хотел с тобой обсудить…
— Всё равно, сам выбирай.
Снова воцаряется тишина, а затем я слышу, как Вадим прикрывает дверь и делает несколько шагов внутрь. Подходит ближе, чем нужно. Тень от него падает на край кровати, закрывая свет, и он встает надо мной, смотрит пристально, словно пытается по глазам прочитать диагноз, понять, что со мной «не так». Почему я перестала реагировать по привычному сценарию.
Я поворачиваюсь к стене. К обоям, которые мы выбирали вместе, когда нам еще казалось, что мы семья.
Он выдыхает еле слышно, но я слышу. В этом выдохе раздражение, попытка взять себя в руки и крошечная надежда, что я передумаю.
— Хорошо. Тогда я выберу, — произносит он сухо, ведь даже спустя пять минут я так и не оборачиваюсь, не смотрю ему в лицо.
Какое-то время Вадим еще нависает, но вскоре выходит, заставив меня выдохнуть от облегчения. Вот только дверь через пару минут снова открывается, но на этот раз быстрее и увереннее.
— Настя, а кроватку какую хочешь? Обычную? Или трансформер?
Злюсь. Он не сдается, цепляется за тему детской, как за спасательный круг. Не понимает, что всё это бесполезно и ему стоит прекратить этот фарс, который никому из нас не нужен.
— Всё равно, — повторяю я, даже не меняя интонации.
— Ковер какой?
— Вадим… — я закрываю глаза, собирая остатки сил. — Мне. Всё. Равно.
Я даже губы едва шевелю, хотя чеканю каждое слово.
На этот раз дверь закрывается медленнее, чем обычно, будто он в последний момент передумывает, хочет еще что-то спросить, но глотает вопрос. В итоге я снова остаюсь наедине с собой, но облегчения не ощущаю. Знаю ведь, что в квартире я не одна. Никогда уже не бываю одна.
Апатия накрывает так плотно, что я почти не чувствую собственного тела. Будто на меня положили тяжелое мокрое одеяло, укрыв до самого подбородка. Всё становится вязким и медленным. Думать трудно. Чувствовать тем более.
Даже обида становится вялой и тихой. Она больше не рвется наружу, не жжет изнутри, не заставляет придумывать острые фразы в ответ на вопросы Вадима. Она как будто замерзла и лежит внутри кусочком льда, ожидая, когда ее кто-нибудь растопит. Если вообще будет кому.
— Анастасия, супчик, — осторожно говорит Аида, входя в комнату. Та самая помощница, которую приставил ко мне Вадим. Пожалуй, это единственное, за что ему все-таки благодарна. Мне тяжело сейчас чем-либо заниматься, так что ее услуги как нельзя кстати.
Я приподнимаюсь, ощущая слабость в конечностях, пока Аида ставит поднос на тумбу. Поправляет мне подушку, дает в руки стакан воды, чтобы мне не тянуться.
— Я не голодна, — качаю я головой.
— Вам нужно кушать, — тихо настаивает она. — Сейчас организм много требует, нельзя голодать.
— Постараюсь съесть хотя бы половину, — отвечаю ей так же тихо, и она кивает.
За что я ей благодарна, так это за то, что не стоит над душой. Сразу же уходит, аккуратно прикрыв дверь. Иногда мне кажется, что она понимает мое состояние лучше, чем человек, с которым я почти три года прожила в одной квартире. Смотрит на меня не как на истеричку, а как на пациента, который переживает последствия тяжелой операции.
Я ем медленно, маленькими ложками наполняю желудок. Суп остывает, но мне всё равно. Тело тянет, поясницу ломит, ноги будто ватные, пальцы сводит судорогой. Но я все-таки съедаю половину супа и откидываюсь на подушки, прикрывая глаза.
Усталость в последнее время усиливается, так что я почти засыпая в сидячем положении, а сквозь дрему снова слышу голос Вадима.
Он снова кому-то что-то объясняет. Кажется, дизайнеру. Про цвета, фактуру, «чтобы ребенку было комфортно».
Надо отдать ему должное, он выкладывается на все сто. Старается. Я даже не могу сказать, что он всё делает только напоказ. Нет. Ему как будто и правда важно, чтобы всё было идеально. У него словно азарт включается.
Только я правда больше не чувствую по этому поводу никаких эмоций. Никакого отклика внутри. Уже засыпаю почти, как вдруг вздрагиваю от шума, когда
