палатку.
— Я так не думаю.
— А будешь ли ты когда-нибудь готова?
Странно… Во время этого восхождения я думала о Робе гораздо меньше, чем обычно, возможно, потому, что было так много других мыслей. Но это не значит, что так будет и после возвращения домой.
— Не знаю, — отвечаю я. — Бывают моменты, когда кажется, что становится лучше, а бывают, когда нет.
— А что происходит, когда становится лучше? — спрашивает он.
Ты рядом.
Я моргаю, удивленная этой мыслью. Мысль, которая не должна была прийти мне в голову.
— Я не знаю, — повторяю я.
Моя неспособность дать четкий ответ выводит отца из себя.
Понятия не имею, почему Миллера это беспокоит еще больше.
Глава 11
Кит
ДЕНЬ 7: КОСОВО — ВЕРШИНА
От 16 000 футов до 18 000 футов
Вокруг кромешная тьма, и кажется, что я только что закрыла глаза, когда Джозеф будит нас. Я включаю фонарик и поворачиваюсь к Миллеру, который проводит рукой по своей челюсти, сонный и прекрасный. Такое странное сочетание детской сонливости и очень, очень взрослой бороды.
Роб был прекрасен, но даже он не был так прекрасен, как Миллер. Думаю, я могла бы смотреть на него вечно и не устать от этого зрелища.
— Ты ведь чертовски ненавидишь эту бороду, правда? — спрашиваю я.
Он ухмыляется.
— Она чешется. Я бы убил Джеральда за хорошую бритву прямо сейчас.
— Ты бы убил Джеральда, даже если бы бритва не была наградой.
Он смеется.
— Правда. Может, это к лучшему, что он покинул нас.
Мы натягиваем на себя миллиард слоев одежды, затем пьем кофе и едим сэндвичи в палатке-столовой, нервно переговариваясь, полные волнения и страха одновременно.
— Эй, — говорю я Мэдди, — если тебе станет не по себе там, наверху, скажи что-нибудь, хорошо? У Гидеона есть кислород.
Она улыбается и кивает.
— Обязательно. Обещаю. Но я чувствую себя хорошо.
Мы с Миллером возвращаемся в палатку, чтобы засунуть грелки для рук и ног в наши перчатки и ботинки, а затем берем наши рюкзаки. Нам сказали наполнить наши бутылки горячей водой, а не холодной, потому что холодная вода замерзнет. Это не добавляет уверенности.
Пока мы ждем остальную группу, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, Миллер указывает на забытые созвездия, о которых люди редко вспоминают, — Северного оленя, Электрическую машину — пытаясь отвлечь меня от того, что ждет впереди.
Я толкаю его локтем.
— Для парня, который поступил в колледж только потому, что его дед построил библиотеку, ты, конечно, многое запомнил.
Он смеется, когда Арно приближаются.
— Он пожертвовал деньги только на книжный магазин, знаешь ли. Так что мне пришлось посетить пару занятий.
— Я знаю, — отвечаю я. — Мне просто нравится бросать в тебя дерьмо, чтобы посмотреть, что прилипнет.
Он криво улыбается.
— Мне всегда нравилось наблюдать за твоими стараниями.
— Мы готовы? — спрашивает Гидеон.
Мы все переглядываемся и киваем.
— Мы готовы.
Мы включаем фонарики и отправляемся в путь. На небе миллион звезд, но света недостаточно — все, что я вижу, — это Алекс передо мной и изредка мелькает спина Гидеона впереди.
Тропинка настолько узкая, что нам приходится часами идти шеренгой. Алекс надел наушники. Я слушаю, как ветер хлещет по моей одежде. Миллер, судя по всему, слушает меня.
— Ты в порядке? — спрашивает он сзади, положив руку в перчатке мне на бедро. — Похоже, ты тяжело дышишь.
Я чувствую эту перчатку через четыре слоя одежды.
— Да, я в порядке.
Однако я не уверена, что это правда. Я вымоталась, а воздух настолько разреженный, что трудно дышать. У меня легкое головокружение, я чувствую себя отупелой и думаю о безумных вещах. Время от времени у меня случаются небольшие галлюцинации или я вспоминаю события из далекого прошлого, как будто они произошли только что.
Миллер заходит на кухню и видит, что я сижу на кухонном столе и ем фруктовое мороженое. Он был таким милым, даже тогда. Неужели это было десять лет назад? Это кажется невозможным.
Во льду расчищена тропинка, и мы, спотыкающиеся и полубессознательные, поднимаемся вверх. На протяжении большей части пути темно, и воздух с каждым шагом кажется все более разреженным.
Я оглядываюсь на Мэдди, и она показывает мне большой палец вверх. Затем я смотрю на Миллера. Я беспокоюсь за него, хотя он не дает мне для этого никаких оснований. Его глаза расфокусированы? Трудно сказать в темноте.
— Ты в порядке? — Кричу я ему.
Он кивает, но это не так обнадеживает, как хотелось бы. А что, если он не в порядке? Он как раз из тех, кто утверждает, что с ним все хорошо, когда это не так. Если бы с Миллером что-то случилось, это уничтожило бы меня так же, как это произошло с Робом.
Как такое возможно? Как я могу заботиться о нем так же сильно, как о мужчине, в которого была безумно влюблена целых два года? Как он может быть мне так же дорог, как мужчина, которого я любила и, более того, за которого планировала выйти замуж?
— У меня каша в голове, — бормочу я про себя, качая головой. Сейчас ничто не имеет смысла. Если бы я позволила себе, то разрыдалась бы и, возможно, проплакала бы весь остаток пути наверх, но я понятия не имею, почему.
Я вижу всего несколько футов перед собой — сугробы с обеих сторон, круг света на спине Алекса, — но на самом деле у меня перед глазами тот последний день в коттедже в Хэмптоне с Миллером.
Утро началось на пляже с ним, Марен и парочкой их друзей, но я почувствовала, что Марен и Миллер больше не хотят, чтобы я оставалась с ними. Я была занозой, но навязываться не любила.
Я вернулась в дом и сидела на кухонном столе с вишневым мороженым, когда он вошел наполнить холодильник.
— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое?
Я хотела сказать «нет», но в голове было пусто, а во рту пересохло. Он был в одних плавках, и я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем спина Миллера, когда он повернулся, чтобы открыть дверцу холодильника.
— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — ответила я. Пожалуй, это была наименее
