резкая вещь, которую я когда-либо ему говорила. В тот момент у меня просто не было сил на враждебность.
Он застыл и повернулся ко мне.
— Это неправда.
Я пососала фруктовое мороженое, вытаскивая его изо рта.
— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.
Его взгляд опустился к моим губам и мороженому, затем он нахмурился и отвернулся к холодильнику.
— Дело было не в тебе. Речь шла о том парне, которого Маре знает по Колумбийскому университету и который продолжает приставать к тебе.
— Какое это имеет значение? — спросила я.
Он стоял, раздувая ноздри, пока мороженое скользило туда-сюда между моих губ.
— Потому что он на пять лет старше тебя.
— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила я.
Секунду мы просто смотрели друг на друга, а потом он закрыл дверцу холодильника, взял охладитель и ушел.
Я подумала, что он просто вернулся на пляж. Но оказалось, что он совсем покинул нас.
Я переживала, что Марен так расстроилась, но мне самой тоже было грустно, и я не могла сказать этого вслух.
Грустно, а еще… я чувствовала себя виноватой. Почему? Неужели я действительно думала, что Миллера вывел из себя какой-то глупый разговор на кухне? Конечно, нет. В самом начале я наговорила ему куда более ужасных вещей.
Нет, я просто позволила себе поверить, что так оно и было, потому что правда… Боже мой…
Правда заключалась в том, что я хотела, чтобы он ушел, не ради нее. Я хотела, чтобы он ушел, потому что мне была невыносима мысль, что я сама не могу быть с ним.
Я спотыкаюсь, впервые осознав это в полной мере. Да, я догадывалась об этом, но заталкивала эти мысли все дальше и дальше, когда они грозили дать о себе знать.
Я была без ума от него с того момента, как он вошел в мамину столовую, и я бросилась в атаку, как всегда поступала с ужасными бойфрендами моей матери, но по совершенно другим причинам.
Я тяжело сглатываю, продвигаясь вперед во тьме, и внезапно шаги начинают требовать больше усилий. Я не спасительница, которой себя считала. Я эгоистичная гадина, которая так сильно хотела получить то, что было у моей милой сестры, что решила оттолкнуть его.
Гидеон кричит, что пора сделать перерыв. Я смотрю на то немногое, что удается разглядеть на лице Миллера под надетой на него балаклавой, и он смотрит на меня в ответ. Десять лет Марен провела, тайно желая этого мужчину, и, оказывается, я тоже хотела его. И мне бы очень хотелось вернуться к тому, когда я этого не понимала, но я не уверена, что смогу.
Он лезет в сумку и отламывает кусочек шоколада, затем стягивает с меня балаклаву и запихивает в рот.
Это горячее и интимнее, чем все моменты, которые были у меня с Блейком. Он снова натягивает балаклаву, и я ухмыляюсь.
— Спасибо, — говорю я и жую одновременно. — В обмен я могу предложить тебе протеиновый батончик без сахара и глютена.
— Мы не на рынке, Котенок, — говорит он, но его улыбка слабая. — Я взял это для тебя.
Эти слова могут ничего не значить, но меня они сильно задевают. С Блейком мы всегда торгуемся. Если один из нас что-то получает, другой что-то отдает. Миллер другой. Миллер не хочет ничего у меня отнимать. Он просто хочет помочь. Он хочет утешать меня, когда мне грустно, кормить шоколадом, чтобы я улыбалась, делиться своим телефоном, чтобы развлечь, быть рядом, чтобы я не упала.
Он был бы идеальным мужем для Марен, а я не хотела, чтобы он достался ей. Теперь он не достанется ни одной из нас.
И это чертовски обидно, потому что такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни.
Сразу после пяти небо, наконец, начинает светлеть. Сначала оно черное, лишь с оранжевой полоской вдоль горизонта, а потом лучи постепенно разрастаются, и я обнаруживаю, что мы окружены льдом — с одной стороны — ледник, с другой — покрытые коркой льда деревья, простирающиеся под нами, а прямо впереди — замерзшие вершины.
Это было бы удивительное место, чтобы оставить здесь прах. Я должна оставить его здесь. Понятия не имею, почему я не могу этого сделать.
— Ух ты, — шепчу я, и Миллер улыбается мне через плечо, на мгновение протягивая руку, чтобы схватить мою ладонь в перчатке и сжать ее. Мое сердце сжимается вместе с этим движением. На свете нет никого, с кем бы я предпочла разделить этот опыт, кроме него. Я глубоко вдыхаю ледяной воздух и на мгновение представляю, как иду по жизни рядом с Миллером. Иду по жизни с тем, кому безоговорочно доверяю, с кем не хочу расставаться.
Спустя еще час в поле зрения появляется вершина, отмеченная деревянным знаком:
ПОЗДРАВЛЯЕМ!
СЕЙЧАС ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА
ВЕРШИНЕ УХУРУ, ТАНЗАНИЯ
ЭТО САМАЯ ВЫСОКАЯ ТОЧКА АФРИКИ
САМАЯ ВЫСОКАЯ ОТДЕЛЬНО СТОЯЩАЯ ГОРА В МИРЕ
Мы не можем подняться туда, потому что другая группа фотографируется, но мы ликуем, как будто у нас получилось. Я поворачиваюсь к Миллеру, и он притягивает меня к себе, его грубая щетина царапает мою щеку, когда он целует ее. Его теплое дыхание касается моего уха, его крепкое тело рядом со мной так успокаивает. Возможно, это лучшее объятие, которое сом ной случалось за всю мою жизнь. Я могла бы умереть счастливой, вот так.
— Селфи, — говорит он, доставая свой телефон, — чтобы запомнить момент, когда ты перестала меня ненавидеть.
Я смахиваю слезы, которые не могу объяснить даже себе.
— Я, наверное, снова начну тебя ненавидеть, как только мы достигнем нормальной высоты.
Он смеется и еще раз целует мою щеку.
— Надеюсь, что нет, Котенок.
Когда он заканчивает, я срываю одну из своих перчаток и бросаю ее в снег, а затем лезу в карман брюк за телефоном.
— Встань вон там, я тебя сфотографирую, — говорю я ему.
Его ответная улыбка почти застенчивая, самая милая, которую я когда-либо видела в своей жизни. Жаль, что я не могу запечатлеть ее в своей памяти и хранить вечно. Я поднимаю телефон и выставляю экспозицию, чтобы уловить свет. Он улыбается, я щелкаю, и получается совершенно идеальная фотография, которую я никогда не покажу своей сестре и, наверное, вообще никому, потому что подозреваю, что тот факт, что я ее сделала
