добираемся до Косово. Портеры радостно приветствуют нас, а по моему лицу катятся слезы.
Казалось, мы поднимались к вершине целую вечность, как будто это никогда не закончится, а теперь это случилось, и я хотела бы, чтобы у меня было больше времени. Не месяц. Даже не неделя. Еще несколько таких одновременно спокойных и тревожных, скучных и одновременно волнующих дней с ним.
Я смеюсь, смахивая слезы, и Миллер обнимает меня.
— Все в порядке, Кит, — говорит он, выхватывая у меня из рук бутылку с водой. — Переодевайся, пока я наполню ее.
Я ныряю в палатку и раздеваюсь, затем быстро вытираюсь и надеваю свежий базовый слой. Даже если мне до конца жизни не придется больше надевать потный спортивный бюстгальтер, это все равно будет слишком мало.
Миллер стучит по стойке как раз в тот момент, когда я забираюсь в спальный мешок, и я кричу, что он может войти.
— Полагаю, ты не собираешься предложить мне подобное уединение? — спрашивает он, ухмыляясь.
— Как ты догадался?
— То, что ты уже в спальном мешке, было первой подсказкой.
Я смеюсь и отворачиваюсь к стенке палатки.
— Я уже насмотрелась в прошлый раз, — отвечаю я, закрывая глаза. — Мне хватило.
Одежда, которую он снял, оказывается у меня за ухом.
— Ты уверена? — спрашивает он тихим рычащим голосом, и я сжимаюсь от этого звука.
В параллельной вселенной, в которой я не помолвлена, в которой он не любовь всей жизни моей сестры, я бы повернулась и посмотрела на него долгим взглядом.
А потом я бы потянула его на себя, и было бы совершенно неважно, что мы не принимали душ уже семь дней. Я была бы рада каждому его грязному дюйму.
Много раз.
— Уверена, — отвечаю я, но мой голос звучит хрипло и надтреснуто.
Я не уверена. Совсем.
Когда я слышу, как он забирается в свой спальный мешок, я поворачиваюсь в его сторону и снова разражаюсь слезами. Это просто от усталости я такая эмоциональная, но все равно неловко.
— Ты сделала это, Котенок, — говорит он, сжимая мою руку. — Я так горжусь тобой.
Я улыбаюсь.
— Я рада, что ты был со мной.
— Я тоже.
Когда мы просыпаемся два часа спустя, мы все еще держимся за руки.
Мы первые в палатке-столовой. Миллер улыбается, когда передо мной ставят тарелку с рагу.
— Скажи мне, что ты съешь первым делом, когда вернешься, — говорит он.
Я стону.
— Знаешь, чего я хочу? Это может показаться совершенно бессмысленным, учитывая, как здесь холодно, но я хочу мороженое. Нет, не так — десерт с мороженым, горячей помадкой, орехами и взбитыми сливками. И вишенку. Несколько вишенок.
— Ты прошла долгий путь от девушки, которая не хотела добавлять сахар в кофе.
— Прямо сейчас я бы высыпала пакетики с сахаром себе прямо в рот, — отвечаю я. — А ты?
Он закрывает глаза.
— Стейк, — говорит он, проводя языком по нижней губе, как будто уже пробует его на вкус. Я представляю этот язык там, где не следует, и прогоняю этот образ. — Стейк, покрытый тающим маслом, с печеным картофелем. Нет, с печеным картофелем, посыпанным сыром и беконом.
— Хорошо, звучит неплохо. А что после этого?
Его взгляд скользит по моему лицу.
— После этого, думаю, мне захочется чего-то совсем другого.
У меня перехватывает дыхание. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он имел в виду секс, и, если бы я действительно, действительно могла в это поверить, я бы сказала, что он имел в виду секс со мной.
Я не должна допускать, чтобы мои мысли устремлялись в этом направлении, но это был долгий день, и я совершенно обессилена, поэтому я позволяю себе представить это — как он целовал бы меня, и как его борода касалась моей кожи. Как его руки скользили бы по мне, начиная с талии и спускаясь ниже, сжимая мои бедра, когда он притянул бы меня к себе.
Я бы потянулась к его ремню, затем к молнии, а когда его джинсы упали бы на пол, я бы позволила своей ладони скользить по его твердой, как камень, жаждущей трения длине.
Он бы взял инициативу в свои руки, полностью стянул джинсы и поднял меня. Он отнес бы меня на кровать и навис надо мной, с таким же нетерпением ожидая, что будет дальше, как и я.
Стейси заходит в столовую.
— Не знаю, о чем вы думаете, но точно не об этом рагу.
Я встречаюсь взглядом с Миллером. Его глаза горят.
— Мороженое, — шепчу я в тот же момент, когда он говорит: — Стейк.
Я подозреваю, что он тоже солгал.
Мы возвращаемся в палатку, чтобы собрать вещи в предпоследний раз. Я хочу кровать, шкаф и нормальную еду, да, но мне уже грустно от того, что все закончилось.
Он бросает свой дневной рюкзак на спальный мешок, и я тоже — для этого спуска в последний лагерь нам понадобятся совсем другие вещи, чем для похода на вершину.
— Итак, ты собираешься завтра позвонить отцу и признать, что ты ошибалась?
— Конечно, нет, — отвечаю я, плотно сворачиваю свою грязную одежду и запихиваю ее на дно сумки. — Он и так слишком уверен в своих дурацких идеях. Я не собираюсь его поощрять.
— Не все его идеи дурацкие, — говорит Миллер. — Например, то, что ты преследуешь меня здесь.
Я закатываю глаза.
— Ты же на самом деле в это не веришь, правда? Существует восемь маршрутов и миллион туристических компаний. Он никак не мог знать, по какому маршруту ты будешь подниматься и с кем.
Он качает головой, прерывая свои сборы, чтобы встретиться с моим взглядом.
— Нет, я не думаю, что он заставил тебя последовать за мной. Думаю, он услышал, как я говорю об этом, и подумал, что это может быть как раз тем, что заставит тебя прозреть.
Я стону, приготовившись к раздражению.
— О чем ты?
— Кит, ты говоришь, что твоя жизнь — это вторник. Что ж, позволь мне объяснить, из чего состоит твоя жизнь: во-первых, парень, о котором ты даже не упоминаешь, и знаешь почему? Потому что он для тебя
