ничего не значит. Он тебе не нужен, может быть, он тебе небезразличен, но я не думаю, что ты его любишь.
— Я же говорила тебе, что я просто закрытый человек.
— Чушь собачья, — говорит Миллер, бросая шоколадку из своего рюкзака на мой спальный мешок. Даже когда спорит со мной, он все равно обо мне заботится. — И знаешь, что еще? Я знаю этого парня, и он недостаточно хорош для тебя, даже близко нет. Ты заслуживаешь того, кто прикроет твою спину.
— Мне не нужно, чтобы кто-то прикрывал мне спину. Мне достаточно моей.
— Да, — говорит Миллер, — но так не должно быть. Тебе следует быть с тем, кто сам хочет быть твоей опорой.
Я тяжело сглатываю. На этой неделе Миллер прикрывал мою спину. Он хотел этого, даже когда притворялся, что не хочет. И мне нравилось, что он был рядом, но если он и будет с кем-то из девушек Фишер, то это буду не я.
— Еще одна вещь, о которой ты ни разу не упомянула за всю неделю, — это твоя работа, — продолжает он, сворачивая спальный мешок.
— Это ничего не значит, многие люди не обсуждали работу.
— Ты знаешь, чем занимается Лия? — спрашивает он. — Чем занимаются Стейси, Адам, Алекс и Мэдди? Да, потому что они все об этом говорили. За семь дней ты ни разу не упомянула Fischer-Harris. Знаешь, что ты обсуждала? Лекарства Мэдди от эпилепсии. Хруст в коленях Адама. Этот нарост на шее Гидеона. Ты запомнила уровень насыщения кислородом каждого из нас и провела целый день, размышляя о том, как постоянное пребывание на высоте может повлиять на продолжительность жизни портеров.
Я хмуро смотрю на него. Он прав. Я трачу много времени, изо дня в день, на размышления о здоровье. Это увлекает меня больше, чем издательское дело. Но не все, что тебе интересно, должно стать карьерой.
— Я уже говорила тебе. Я не хочу брать на себя ответственность.
Он застегивает сумку, которую понесет портер.
— То, что сказала та доктор, было правильно. Тот факт, что ты относишься к этому серьезно, означает, что ты одна из немногих, кто действительно готов к ответственности, которую это влечет за собой.
— То есть ты хочешь, что мне следует отказаться от шикарной работы, где платят кучу денег, и вернуться в школу на пять лет, чтобы испытывать гораздо больше стресса за гораздо меньшие деньги?
— Нет, — говорит он, жестом отгоняя меня от моего спального мешка, который он начинает сворачивать. — Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью. Я хочу, чтобы каждый твой день был похож на четверг, а не на вторник. И мне кажется, что путь, который ты выбрала до того, как была немного сломлена жизнью, возможно, сделает тебя самой счастливой.
Я качаю головой.
— Мне будет тридцать четыре, когда я закончу.
— Тебе в любом случае будет тридцать четыре, — говорит он. — Ты хочешь быть тридцатичетырехлетней на работе, которую ненавидишь, или на работе, которую любишь?
Возможно, он снова прав.
Мы собираем вещи и снова отправляемся в путь, спускаемся на пять тысяч футов к лагерю Мвека, чтобы провести нашу последнюю ночь в дикой природе.
По дороге я разговариваю с Мэдди о ее программе MSW11. Она отвечает шепотом, и это немного грустно, потому что она не должна держать это в секрете.
Но, видимо, у нас обеих есть вещи, которые мы не хотим обсуждать вслух, потому что, когда она спрашивает, какие планы у меня на помолвку, у меня внутри все переворачивается.
Миллер был прав. За последние несколько дней я почти не вспоминала о Блейке, что само по себе говорит о многом. О ком я думала, исключая все остальное, так это о Миллере. И даже если он недоступен, теперь я знаю, что все еще способна хотеть кого-то так сильно, что у меня кости ноют от желания. Выходить замуж за Блейка несправедливо по отношению ко всем, а к Блейку особенно, потому что если через десять лет появится другой Миллер… я не могу поклясться, что позволю ему уйти.
— Я думаю, что, возможно, разорву ее, — говорю я Мэдди. — У меня не так много времени. Я знаю, что моя мама планирует что-то на конец марта, похожее на вечеринку по случаю помолвки, а я просто не готова. И я подозреваю, что никогда не буду готова.
— Мой брат будет в восторге, — говорит она, — но я полагаю, что он не тот, кто тебя интересует. Она оглядывается на Миллера, идущего в двадцати футах позади нас.
— Меня никто не интересует, — настаиваю я, но это звучит неубедительно.
Блейк был идеальной серединой между всем, чего я хотела, и всем, чего я не хотела. Я была готова пойти на компромисс, потому что мне казалось, что у меня нет выбора. Я была готова пробежать Лондонский марафон, а не что-то более значительное. Я была готова переехать в пригород, хотя ужасно боялась поездок на работу. Никто не заставлял меня жить жизнью, полной вторников. Я сама выбрала ее для себя. И Блейк — самый большой вторник из всех.
Разве ты никогда не сходила с ума по кому-то так сильно, что весь остальной мир, казалось, бледнел по сравнению с ним? Спросил меня Миллер той ночью в палатке.
Я ответила «да», однажды.
И теперь ответ тоже «да», дважды.
Теперь Миллер светит мне так ярко, что я почти никого не вижу, кроме него.
Мы добираемся до лагеря Мвека в сумерках. Мы грязные и измученные, но это наша последняя ночь, а воздух такой теплый и насыщенный кислородом, что у меня больше энергии, чем за все последние дни.
Мы вместе ужинаем в последний раз, и никто не удивляется, что это то же загадочное рагу, полное не опознаваемых ингредиентов, и говорим о том, что мы сделаем первым делом, когда доберемся до отеля («примем душ» — так отвечают все, кроме Мэдди, которая хочет добраться до социальных сетей).
После ужина мы выдвигаем стулья и садимся под звездным небом, потому что это наша последняя ночь, и здесь достаточно тепло, чтобы не замерзнуть. Мы говорим о том, что будем есть, когда вернемся домой. Обсуждаем самые любимые воспоминания о восхождении. Каким придурком был Джеральд. О самых тяжелых моментах, когда мы
