и глупое упрямство.
— Через час ее перевезут, — цедит сквозь зубы пухляш в халате, а я выдыхаю. — Все анализы пусть переделывают. Нет у нас. Там и случай не критичный. Через месяц даже не поздно.
Вот теперь я сижу, открыв рот. Уму непостижимо. Аферист. Хочу кинуться на него, как дикая кошка, но Глеб успевает встать и перегородить мне видимость. Чувствует, что я на грани.
— Пошли в машину. До клиники не долго ехать. Сегодня долгий день, документы пока оформим, и ее там сразу в операционную. Вера. Вер, — с нажимом зовет меня, потому что я упорно стараюсь добраться взглядом до врача, чтобы он понял, как ему повезло, что сейчас между нами человек, настолько у меня говорящий взгляд в эту минуту.
— Вам должно быть очень стыдно за вашу ложь. Играете человеческими жизнями, как хотите, жертв среди близких выбираете и сосете из них деньги. Да чтобы вас лицензии, или что у вас там, лишили и вы только на рынке тухлой рыбой могли торговать. Жалкое подобие человека — вот кто вы!
Говорю врачу все, глядя в глаза, когда встаю с места. На душе гадко от лжи, в которую меня окунули, и легче от того, что высказалась. Мерзавец, вот кто он. Мы идем к выходу, а по дороге я замечаю, как начинают суетиться медсестры. Торможу Глеба и прошу дать мне пять минут. Хочу поговорить с бабушкой, подбодрить ее и сама успокоиться. Он кивает и отпускает меня.
В палате четыре женщины. Марья Кузьминична выглядит хуже, чем все они. Бледная, глаза потухшие. Какая ей операция? Если есть возможность, ее бы восстановить немного, а потом уже и на стол. Не хочу, чтобы ей было плохо или она долго восстанавливалась.
Бабушка смотрит на меня с теплотой, чем греет душу. Какая она добрая. Видно, что жизнью побитая, и все равно человечная, отзывчивая. Ворчит по-стариковски за то, что в платную клинику отправляю, что продала украшения, чтобы оплатить ей операцию. А как услышала, что мне мужчина помогает, вообще причитать начала. Еле успокоила, что хороший.
Прощаемся минут через десять, когда она стребовала с меня обещание быть осторожной. К концу встречи даже вижу блеск в её глазах. Это радует и успокаивает.
Выхожу из палаты с легким сердцем, насколько это возможно, и подхожу к Глебу. Он ничего не спрашивает, все итак написано на моем лице. Молча идем в машину и стоим на месте. Понимаю, что хочет о чем-то спросить, но я теряюсь в догадках.
— Ты подумала над моим предложением? — и поворачивает голову, а я не знаю, что ему ответить.
Ну, почему он задает этот вопрос сейчас, когда я не соображаю, что происходит? Я хочу ответить согласием. Я готова ответить согласием. Но этот ход конем пробуждает внутри дух бунтарства. Детского, глупого такого, совершенно неуместного. Невозможный мужчина. Он чувствует, когда можно и нужно гнуть свою линию. Когда противник, ну, то есть, собеседник уязвим, и над ним легко одержать победу.
— Я жду, Вер, — не давит голосом, только энергетикой.
Жучара он, скользкий и изворотливый уж. Ну, блин, как так можно?
— Ты понимаешь, что в клуб тебе дорога заказана? И дело не в том, что ты там для барона как красная тряпка для быка. Дело во мне. Я не позволю тебе туда пойти.
— А если не туда? — не то чтобы у меня были варианты, но подразнить-то хочется, чисто из вредности.
— Вера, — рычит так, что хочется вжаться в сиденье, что, собственно, и делаю. — Ты сейчас с огнем играешь. Ты не поняла еще, что ли ничего? Думаешь, сможешь вот так собой рисковать, крутить своей задницей перед другими? Баста, карапузик! Не будет танцев, диджей в отключке, музыка сдохла.
— Не кричи на меня!
Пытаюсь пискнуть на него, потому что не понимаю, почему он сорвался. Я ведь ничего такого не сказала и не сделала. Что с ним сейчас происходит?
— Что я должна была понять, Глеб? То, что моя жизнь пошла кувырком в один миг? Что умудрилась создать кучу проблем и себе, и тебе? То, что должна тебе по гроб жизни теперь? Что я должна была понять? Ежику понятно, что в клуб не пойду. Я не глупая. Ты оплатил операцию, а ту часть суммы я отработаю. Я на этот бой пришла, потому что мне срочно нужны были деньги, ты не взял трубку. У меня была паника, и я натворила дел.
— Это не паника, это глупость, Вера. Самая настоящая глупость. Ну, не дозвонилась ты до меня сразу, к чему все было? До утра я бы ответил и, естественно, помог. Ты поступила, как ребенок. Ты вообще не знаешь взрослой жизни. Как в вакууме жила.
Бросает в меня то, что я и без него знаю. Да, мне повезло, что за мной даже в детском доме было кому присмотреть. Повезло, что от нападок меня защищала Оля. Да, были трудности, но я больше жила, словно белая ворона, в специальном интернате, куда богатенькие родители сбагривают детей. Не знаю, как, но я осталась наивной, слишком доброй и доверчивой. Но я не жалею об этом. Я просто живая, человечная и отзывчивая.
На остальное мне плевать. Главное в жизни — быть хорошим человеком. Пускай это не модно, все равно, что такие люди, как я, часто попадают в беду. Но далеко не все, как я, отдадут все, лишь бы помочь. И это не фарс, это просто характер. Мне не жалко себя, мне жалко тех, кто нуждается. Я что? Руки-ноги есть, здорова, все у меня будет. А та же бабушка Маша. Кто ей поможет, кроме меня? Никто.
— Думай, что хочешь, — отворачиваюсь к окну, потому что не хочу сейчас разговаривать.
Мы можем наговорить много лишнего. В нем говорит физическая боль, и страх, во мне — обида. Не лучшее сочетание. Да, хочется кричать, биться в истерике, но толку? Нужно успокоиться.
— Отлично, она еще и отвернулась.
— Мне кажется, мы оба на взводе. Я согласна на твое предложение, но прошу, давай не сейчас выяснять отношения. Тебе ехать еще, я жить хочу. Поругаемся дома, если так хочется, а сейчас в больницу, — относительно спокойно продолжаю, чудом взяв эмоции под контроль. — И еще. Сколько там вышло по сумме? Сколько я тебе должна?
Глеб смеряет меня долгим взглядом, а потом выдает смешную фразу.
— Желание будешь должна. Любое, но не переживай, все в рамках приличия и закона.
Хочу возмутиться, но понимаю, что ему диктовать условия. Если что, буду хитрить
