он. Будто если отпущу, растворится.
— Не оставляй меня… — шепчу, едва слышно. — Ты должен бороться. Ты сильный… Ты всегда был сильным…
Голос дрожит. Я наклоняюсь ближе, словно он может услышать даже дыхание.
— Пожалуйста… — выдыхаю. — Услышь меня…
Слёзы падают на простыню, я поспешно вытираю их рукавом.
— Неужели это всё из-за меня… — шепчу, и эта мысль буквально режет изнутри. — Если бы я не наговорила тебе тогда… Если бы не ушла…
Все могло быть по-другому. Боль прокатывается от макушки до кончиков пальцев, такая острая, что хочется свернуться в клубок прямо здесь.
— Я так виновата… — голос срывается. — Я соврала, слышишь? Всё было не так. Я просто злилась. Я наговорила глупостей… Я бы всё отдала, чтобы ты сейчас открыл глаза. Всё. Абсолютно всё…
Я смотрю на лицо парня и мне становится страшно. Очень страшно.
В новостях писали, что состояние Антона тяжёлое. И сейчас, глядя на него, я понимаю, что это не преувеличение.
Затем вспоминаю ещё одну деталь, от которой становится совсем плохо.
В разных статьях писали, что до аварии Антон был в баре. Наверное, там и пил алкоголь, подрался с одним из своих друзей, а потом что-то вынудило его сесть за руль в таком состоянии.
Почему?
Тоха заливал боль от нашего расставания? Или от своего проигрыша?
От чего он бежал в тот вечер?
Мысли путаются, накладываются одна на другую, и в итоге остаётся только одно чувство: вина. Глухая, разъедающая. Не могу ничего с собой поделать.
— Пожалуйста… — повторяю снова. — Вернись. Я здесь. Я никуда не уйду…
Сижу рядом ещё несколько минут, или вечность, не знаю. Время растянулось в тягучую резину.
Потом… Всё-таки осторожно отпускаю его руку, словно прощаясь, и так же тихо выхожу из палаты. Если меня увидят, будет очень плохо, поэтому лучше не задерживаться.
В коридоре всё так же тихо. Родители Тохи спят, даже не подозревая кто я такая и что я только что видела их сына.
Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется.
Он должен выжить. Только тогда мне станет легче.
Глава 36
Рита
На следующий день я сознательно не иду на пары, просто не могу.
Мысль о том, что Антон где-то здесь, за несколькими стенами, а я буду сидеть в аудитории и делать вид, что слушаю лекцию — невыносима. Мне нужно быть рядом, хотя бы знать, что он дышит, что он всё ещё здесь.
Прихожу в клинику рано утром и ухожу поздно вечером. Беру дополнительные смены, хватаюсь за любую работу. Мыть полы, носить ведра, выносить мусор, всё равно. Главное — не уходить отсюда.
Я почти не ем, почти не сплю.
Голова кружится, тело становится каким-то ватным, будто я существую на автомате. Иногда ловлю себя на том, что просто стою посреди коридора и смотрю в одну точку, не понимая, сколько времени прошло.
Я замечаю на себе посторонние взгляды: косые, оценивающие, настороженные.
Коллеги перешептываются, пациенты смотрят с любопытством. Наверное, они считают меня не от мира сего. Я и правда выгляжу как тень: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, да ещё и хромая.
Но мне всё равно, я живу от одного прохода мимо его палаты до другого.
В подсобке я сталкиваюсь с санитарками. Они сидят за столом, жадно уплетая пюре с котлетой. Запах еды бьёт в нос, но желудок даже не реагирует. Есть совершенно не хочется.
— Валентина Игоревна, — спрашиваю я как бы между делом, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Не знаете, как там тот парень… Анохин который?
Женщина пожимает плечами, едва прожевав.
— Да вроде держится паренёк, — вздыхает. — Вот молодёжь чудит. Не ценят жизнь свою! С жиру бесятся, а потом во… Последствия. Дай бог, чтоб выжил.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается.
Вторая санитарка, худощавая, лет сорока, смотрит на меня с хитрым прищуром.
— А ты чего так интересуешься, девочка? — протягивает она. — Понравился, чтоль?
— Да так… — мямлю я. — Просто интересно.
Щёки тут же вспыхивают.
— Да ладно, помечтать не вредно, — фыркает она. — В жизни такой всё равно даже внимания не обратит…
Я будто захлёбываюсь. Воздух застревает в груди, и на секунду кажется, что я сейчас расплачусь прямо здесь.
— Петровна, ты чего такая резкая? — одёргивает её Валентина Игоревна. — Взяла и обидела девчонку.
— А что? — пожимает плечами та. — Я правду в лицо говорю. Ну как хромая уборщица может привлечь парня из такой богатой семьи? Ну ты сама посуди, Валь.
Мне хочется исчезнуть.
— А кто тебе сказал, что он ей нравится? — не сдаётся Валентина Игоревна. — Девочка может просто из доброты интересуется.
— А то я не вижу, — усмехается Петровна. — Как она круглыми сутками возле его палаты трётся. Небось и устроилась сюда специально…
Я больше не могу это слушать. Резко разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, даже не оглядываясь. В груди жжёт, дыхание сбивается.
Иду по коридору, тяжело дыша, стараясь не расплакаться.
Больно. Обидно. Унизительно.
Но ладно, я к этому привыкла, поэтому,
стиснув зубы, я продолжаю работать.
Моё место — здесь. Мыть полы, тереть до блеска, быть незаметной и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Когда ты незаметная для всех, тогда тебя не так больно ранят.
Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.
Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.
— Держись, Антон… — шепчу я, подходя ближе. — Ты выкарабкаешься. Я знаю.
Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.
— Ты не имеешь права сдаваться, — продолжаю я. — Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…
Голос дрожит.
— Я тоже, — признаюсь едва слышно. — Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.
В этот момент я замечаю движение.
Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.
Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.
Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.
— Антон… — шепчу я, затаив
