праздновала последние лет пять - так, посиделки с Анькой, да тортик из ближайшей кулинарии. Обычно этот день проходил под знаком лёгкой меланхолии и попыток не думать о том, сколько ещё всего не сделано, а сколько уже - поздно.
Но в этом году всё было иначе.
Данила в последние недели вёл себя безупречно. После того утра в его квартире мы не возвращались к этой теме, но между нами установилось странное, хрупкое равновесие. Он продолжал быть моим студентом, я - его преподавателем. Мы встречались в коридорах, обменивались дежурными фразами, но в этих фразах появилась какая-то новая интонация. Не фамильярность. Скорее, тихое знание, которое не требовало подтверждения словами.
Он больше не приглашал меня на кофе. Не писал в личку по пустякам. Но я ловила на себе его взгляды в аудитории - быстрые, тёплые, и от них почему-то переставал мёрзнуть даже в этом промозглом кабинете. Иногда, когда я что-то объясняла у доски, я чувствовала его внимание почти физически - оно было плотным, как тёплое одеяло, укрывающим от остального мира.
Я отложила телефон, пытаясь вернуться к статье, но мысли упрямо сворачивали не туда. Двадцать семь. Цифра сама по себе ни о чём не говорила. Я не чувствовала себя взрослее, чем допустим в двадцать пять. Разве что усталости прибавилось. И опыта. И желания иногда просто выключить свет и не вставать с кровати неделю. А ещё - желания, чтобы кто-то был рядом. Не для чего-то конкретного. Просто был.
- Барсик, - сказала я коту, - ты как думаешь, стоит отмечать этот день, если главный подарок, который я хочу, - это чтобы Воронцов-старший провалился в тартарары вместе со своим грантом?
Барсик зевнул, демонстрируя коллекцию острых зубов. Его мнение было очевидно: «Ты лучше паштета открой».
Я засмеялась и почесала его за ухом. Кот довольно зажмурился, и на какое-то время в кабинете воцарилась та особенная, уютная тишина, которая бывает только в компании спящего животного и тысячи книг.
***
Утро двадцать седьмого марта встретило меня не просто солнцем - оно встретило меня настоящей весенней провокацией. Снег во дворе превратился в грязное месиво, по которому с радостными воплями носились воробьи, а на голых ветках сирени набухали почки с такой наглой уверенностью, что я даже залюбовалась. Воздух пах сыростью, талой водой и чем-то неуловимо свежим - тем особенным запахом, который бывает только весной, когда природа только начинает просыпаться после долгой спячки.
Я шла к университету по лужам, лавируя между прохожими, и поймала себя на мысли, что улыбаюсь просто так. Без причины. Наверное, это и называется весенним обострением - только у меня оно проявилось в немотивированном оптимизме.
Едва я переступила порог родного корпуса и поднялась на кафедру, как нос к носу столкнулась с Вяземским. Он стоял у дверей кабинета с таким видом, будто караулил здесь не меньше получаса. В руках у него была небольшая коробка, перевязанная бечёвкой, и он явно пытался придать своему лицу выражение таинственной значительности.
- Алиса Витальевна! - воскликнул он, едва завидев меня. - Ну наконец-то! Я тут стою, между прочим, как последний первокурсник на экзамене.
- Георгий Александрович, - я удивлённо подняла брови. - Вы бы зашли, дверь же открыта.
- Вас жду, - отмахнулся он и торжественно вручил мне коробку. - Держите. Это вам. С днём рождения, Кольцова.
Я растерянно приняла подарок, чувствуя, как краснею. Вяземский редко делал подарки - он был из той породы людей, которые считают, что лучший презент - это похвала на учёном совете и лишний выходной. А тут - целая коробка, да ещё и перевязанная с такой тщательностью, будто он сам возился с бечёвкой полночи.
- Георгий Александрович, спасибо, но не нужно было...
- Нужно-нужно, - перебил он, но в его глазах плясали чертики. - Открывайте уже, не томите. Я тут, между прочим, полжизни потратил, чтобы это найти.
Я развязала бечёвку и заглянула в коробку. Там, переложенная старыми газетами, лежала книга - монография по историографии XIX века, которую я давно искала и никак не могла найти в открытом доступе. Я писала о ней в своей диссертации, ссылалась на неё по чужим цитатам, мечтала когда-нибудь подержать в руках оригинал.
- Откуда... - выдохнула я, не веря своим глазам.
- А вот, - он довольно улыбнулся, будто кот, дорвавшийся до сметаны. - Вы на неё в библиотеке формуляр заполняли, я видел. А Мария Ивановна шепнула, что книгу уже год никто не запрашивал, лежит мёртвым грузом под пылью в хранилище. Ну, я и подсуетился, договорился, чтобы мне её продали как списанный экземпляр. Формально - всё по правилам, но без лишней бюрократии.
Я переводила взгляд с книги на него и обратно, не зная, что сказать.
- Георгий Александрович... это... я даже не знаю, как благодарить.
- А ничего не говорите, - он махнул рукой, но в его взгляде читалось что-то очень тёплое, почти отеческое. - Вы главное - пишите уже диссертацию быстрее, хотелось бы ее до пенсии почитать. - Он помолчал, потом добавил уже серьёзнее: - И знаете, Алиса Витальевна... я знаю, что последнее время было непросто. И знаю, что Воронцов-старший... - он запнулся, подбирая слова. - В общем, если что - я рядом. Всегда. У нас с вами, Кольцова, один окоп на двоих. Запомните это.
Он хлопнул меня по плечу и ушёл своей стремительной, энергичной походкой, оставив меня стоять посреди коридора с книгой в руках и странным, щемящим чувством в груди.
Я зашла в кабинет, поставила подарок на стол рядом с ноутбуком, и долго смотрела на него, не веря, что эта книга теперь действительно моя. Барсик, почуявший моё замешательство, спрыгнул с кресла и принялся тереться о ноги, требуя законной порции внимания.
- Смотри, Барсик, - сказала я ему, поглаживая кота. - Это теперь моё сокровище. Если со мной что-то случится - ты отвечаешь за его сохранность.
Барсик фыркнул, демонстрируя, что его интересуют только съедобные сокровища, и снова запрыгнул в кресло, намекая, что пора бы уже работать, а не рефлексировать.
***
На большой перемене я заглянула в библиотеку - нужно было сдать пару книг и забрать новые, заказанные ещё на прошлой неделе. В читальном зале было тихо, только где-то в углу шелестели страницами пара первокурсников, да Мария Ивановна, как всегда, восседала за своей стойкой, перебирая карточки.
Увидев меня, она расцвела такой улыбкой, будто я принесла ей не тяжёлые тома, а коробку конфет.
- А-а, Кольцова! - пропела она, откладывая в сторону картотеку. - А я вас ждала. Зайдите-ка, зайдите, не стойте на пороге.
Она подозвала меня к стойке и, понизив голос
