у вас сегодня день рождения. И знаю, что вы, скорее всего, не планировали ничего особенного. Но... - он выдохнул, будто решаясь прыгнуть в холодную воду. - Можно я вас украду на час? Просто погулять. Здесь недалеко есть одно место. Я ничего не нарушаю, клянусь, - добавил он быстро. - Это просто... ну, подарок. Без последствий.
Я смотрела на него и понимала, что внутри разворачивается знакомая битва. Правила. Этика. Субординация. И простое, человеческое желание - сказать «да». Обычно в таких битвах побеждала первая сторона. Но сегодня, глядя на тюльпаны на своём столе, вспоминая книгу от Вяземского и закладку от Марии Ивановны, я вдруг подумала: а почему, собственно, я должна всегда выбирать правила? Почему я не могу хотя бы один день побыть просто Алисой?
- Один час, - сдалась я, сама удивляясь собственным словам. - И мы не выходим за рамки. Понятно?
- Абсолютно, - кивнул он, и его лицо озарилось той самой улыбкой - настоящей, от которой у меня внутри всё переворачивалось. - Обещаю. Никаких рамок не нарушим. Только слегка их... расширим.
Я фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, надела пальто, и мы вышли в коридор. Барсик, проводивший нас подозрительным взглядом, остался досматривать сны на моём кресле.
Место оказалось крышей.
Не какой-то там парадной, официальной, куда водят экскурсии, а старой, полузаброшенной террасой на верхнем этаже одного из старых корпусов, куда вёл узкий, никому не известный ход через чердак. Данила открыл ржавый замок, который, судя по виду, держался на честном слове и куске проволоки, и пропустил меня вперёд.
- Откуда ты знаешь про это место? - спросила я, оглядываясь.
- Спортсмены знают все тайные ходы в университете, - усмехнулся он. - На случай, если нужно сбежать с тренировки или, наоборот, спрятаться от тренера. А это место - особое. Сюда почти никто не ходит, даже наши. Слишком высоко, слишком холодно. Но вид того стоит.
Вид открывался умопомрачительный.
Солнце уже садилось, окрашивая небо в невероятные оттенки розового, оранжевого и золотого. Старые корпуса университета, покрытые мокрым снегом и наледью, казались декорациями к старинному фильму - величественные, немного мрачные, но в этом закатном свете они выглядели почти сказочными. Где-то внизу гудели машины, кричали студенты, но здесь, наверху, было тихо и отстранённо. И ветер - уже не зимний, колючий, а мягкий, почти весенний - играл с моими волосами, выбившимися из пучка.
Данила достал из рюкзака термос и два пластиковых стаканчика.
- Кофе, - сказал он, наливая. - Ваш любимый. Надеюсь, не остыл.
- Ты... - я не знала, что сказать. Это было слишком. Слишком продуманно. Слишком... для меня.
Я взяла стаканчик, грея руки. Кофе был идеальным - горячим, ароматным, с той самой ноткой корицы, которую я так любила и которую никто, кроме меня, в университете не пил.
- Откуда ты знаешь про корицу? - спросила я тихо, хотя уже догадывалась об ответе.
- Вы как-то жаловались в библиотеке Марии Ивановне, что в университетском автомате кофе безвкусный, и говорили, что единственное, что его спасает, - это если добавить корицы. Я запомнил.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Этот человек - двадцатидвухлетний баскетболист, сын моего врага - запоминал такие мелочи. Слушал. Слышал. Думал обо мне.
- Я просто хотел, чтобы у вас был хороший день рождения, - добавил он, будто оправдываясь. - Знаю, что последние месяцы были... непростыми. Из-за всего этого. Из-за отца. Из-за фото. Из-за того, что я вообще появился в вашей жизни со своим дурацким характером.
- Данила, - я коснулась его руки, и он замер. - Ты не должен за всё это извиняться. Ты - не твой отец. И ты не отвечаешь за его поступки.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах было что-то новое - не просьба, не надежда, а просто... принятие. То самое, взрослое, которое приходит только тогда, когда человек перестаёт ждать от жизни лёгких путей.
- Знаю, - сказал он тихо. - Но я отвечаю за свои. И я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось дальше, я не пожалею ни об одном дне, ни об одном разговоре, ни об одном взгляде. Вы сделали мою жизнь... другой. Настоящей.
Мы пили кофе, глядя на закат. Говорили о всякой ерунде - о его предстоящей игре, о моей диссертации, о Барсике, который официально признан главным авторитетом кафедры. О том, как Мария Ивановна гоняет студентов, забывающих сдавать книги вовремя, и как Вяземский умудряется успевать везде и сразу, будто у него есть машина времени. О том, что весна в этом году какая-то странная - то снег, то солнце, то дождь. Это было легко. Просто. Без надрыва.
Когда солнце почти скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь узкую золотую полоску, Данила достал из рюкзака маленькую коробочку.
- Это не то, что вы подумали, - быстро сказал он, заметив мой взгляд. - Просто... ещё один подарок. Открывайте.
В коробке лежала книга. Старая, потрёпанная, в кожаном переплёте с потёртым золотым тиснением на корешке. Я осторожно, почти благоговейно, открыла титульный лист - и ахнула.
- Это же... первое издание Ключевского! «Курс русской истории»! Где ты... откуда...
- У букинистов, - улыбнулся он. - Вы же говорили, что мечтаете о таком. Ну, не прямо говорили, но намекали, когда мы в библиотеке обсуждали источниковедение. Я запомнил.
Я держала книгу в руках и чувствовала, как к горлу подступает ком. Тысячи мыслей проносились в голове: сколько это могло стоить, где он искал, как долго. Но главное было не в цене. Главное было в том, что он слушал. Запоминал. Думал обо мне.
- Данила... это слишком дорогой подарок. Я не могу...
- Можете, - мягко перебил он. - Это просто книга. Которая будет напоминать вам, что есть вещи, ради которых стоит писать диссертации. И есть люди, которые в вас верят.
Я подняла на него глаза. Он стоял в шаге от меня, и закатный свет золотил его волосы, делая их почти прозрачными по краям. Ветер трепал его куртку, но он, кажется, не замечал холода. Смотрел только на меня.
- Спасибо, - сказала я тихо. - За всё.
Он кивнул, не сводя с меня взгляда. Мы стояли в шаге друг от друга. Ровно в шаге - я специально считала. Расстояние, которое можно легко сократить и которое так же легко сохранить.
Ветер стих. Внизу, где-то далеко, сигналила машина, смеялись люди, но здесь, на этой старой крыше, время будто остановилось. Весь мир сжался до точки - до нас двоих, до этого мгновения, до его глаз, в которых отражался угасающий закат.
- Алиса,
