«нет».
Его запах — тяжёлый, терпкий, с примесью мускуса и чего-то пряного — накрывает с головой.
Я чувствую пульсирующее напряжение между его ног.
— Открой рот, — хрипит он, и я подчиняюсь, не раздумывая.
Губы жадно обхватывают его охренительный размер, по которому так скучала.
Я беру глубже. И ещё.
Слушаю, как он глухо стонет, сжимая мои волосы в кулаке.
Он не торопится.
Двигается плавно, но с нарастающей жадностью, вбивая в меня то, чего я так боялась… и к чему так рвалась.
Я сглатываю, провожу языком вдоль ствола, ощущая, как он дрожит.
Его дыхание сбивается.
Он склоняется надомной, прижимая мою голову к себе, захлёбываясь в ощущениях.
— Аня, посмотри на меня, — хрипит он и я поднимаю взгляд, вцепившись в муку на его лице. Ты моя, слышишь? Моя. Я никому тебя не отдам.
Я стону с полным ртом, давая понять, что всё понимаю. Что всё — по-настоящему.
Он снова приближается к пику.
Пальцы сжимают мои волосы.
Он замирает, впечатываясь в мою глотку до предела.
И именно в этот момент — щелчок.
Дверь открывается.
Я чувствую, как он застывает.
Слышу — как за его спиной замирает дыхание другого человека.
Медленно, будто сквозь вату, перевожу взгляд.
На пороге — Камиль.
Красивый в свадебном национальном костюме. Но шокированный и злой.
Я резко отстраняюсь, зажимая себе рот ладонями, словно пряча свой позор. Я ужасная, отвратительная, недостойная называться чьей-либо женой. Сглатываю остатки влаги, качая головой, глазами умоляя просто закрыть дверь и не позорить семью скандалом. Но это бессмысленно, он шагает внурь, хлопая дверью с такой силой, что сотрясается стекло за моей спиной.
— Ублюдок! — кричит Камиль, и его голос — не голос, а звериный рёв. Он бросается на Тиграна, не давая себе ни секунды на раздумье. — Убью тебя!
Тигран едва успевает развернуться. Его брюки всё ещё расстёгнуты, ремень болтается, как петля.
Кулак Камиля врезается в челюсть, с хрустом.
Тигран отшатывается, но не падает. Принимает наказание, но не показывает чувства вины или страха. Только вытирает кровь с губ, застегивает ширинку и усмехается.
— Поздно, брат, — выдыхает он. — Уже всё случилось.
— Сука! — Камиль налетает снова, яростно, слепо.
Они валятся на пол, сминая ковёр, опрокидывая стул, роняя лампу.
Я всё ещё на коленях, зажимаю рот, беззвучно реву.
Я не могу двинуться.
Как будто тело не слушается — только сердце колотится, как пойманная птица.
Камиль бьёт, снова и снова. Тигран терпит первые несколько ударов, а потом бьет со всей силы, так что брат отлетает в другой конец комнаты.
— Она — моя невеста! — кричит Камиль. — Ты её трахал, пока я… пока я ждал, мечтал, покупал ей платье! Как ты блять мог?!
— Только не говори, что не знал, что она была со мною, — глухо отвечает Тигран, отплёвываясь кровью. — Ты не мог быть настолько наивным.
— Молчи! Я хотел ее себе! Она бы забыла тебя! У тебя жена, ребенок болеет, а ты трахаешься как животное! Аллах покарает тебя!
— Хватит! Перестаньте! Пожалуйста!
— Ты… ты грязь, — выдыхает он. — Оба. Вы стоите друг друга.
Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего.
Ни любви. Ни боли. Только пустота.
— Свадьбы не будет, — бросает он, отворачиваясь. — Ты не станешь частью моей жизни. Никогда. Русская шваль… Все узнают, кто ты такая на самом деле.
Он уже собирается уходить, но меня прорывает. Мысль, что близкие люди узнают о моем поступке, о том, что я спала с Тиграном ослепляет меня.
— Если ты такой правильный, будь правильным до конца! — кричу я Камилю вслед, — Скажу правду!
Он останавливается. Медленно поворачивается, глаза чёрные от ярости.
— О чём ты?
Я встаю, кулаки сжаты, голос дрожит:
— Чертов лицемер. Ты обвиняешь меня в измене, когда сам…
— Закрой рот! — испуганно шипит, но я качаю головой.
— Я всем расскажу. Мне не страшно прослыть шлюхой. Я уйду, про меня забудут. Но твой позор… Твой позор не смыть даже кровью. Всё, чего ты достиг, исчезнет, если ты не скажешь правду. Если не поможешь Рустаму, то я всем скажу… Каждому по отдельности!
Камиль смотрит на меня, сжимая кулаки так, что суставы белеют.
— Сука, — сквозь зубы выдыхает он. — Отец был прав. Такие, как ты, грязь.
Ты даже промолчать не смогла, когда это было нужно.
Он разворачивается и уходит, хлопая дверью так сильно, что стекла в раме звенят.
А я остаюсь сидеть на полу.
Стягиваю никаб с головы — срываю его с себя, как чужую кожу.
Понимая:
Я никогда не смогу стать кем-то другим. Никогда не смогу принять это лицемерие.
— Здесь будь, — требует Тигран и спустя несколько минут через окно я наблюдаю, как собравшиеся гости расходятся. И мне даже не интересно, как им это объяснили. Я больше никого из них никогда не увижу.
Спустя ещё несколько минут в комнату входит Тигран, прикрывая за собой дверь.
— Ну что встала, переодевайся. Твои вещи я потом у Камиля заберу. Или куплю новые, смотри сама.
— Даёшь мне решать самой? Что — то новое, — тихо усмехаюсь я, переодеваясь при нем, словно не было этого месяца разлуки. — Зря я вообще затеяла с этой свадьбой…
— Мы все совершаем ошибки, — спокойно говорит он, потом ведет меня к машине через черный ход, но как только я усаживаюсь напоминает о главном. — О чём вы с Камилем говорили? Почему он должен помочь Рустаму.
Я беру паузу, одеваюсь, стараясь не спешить, словно это поможет избежать его гнева.
— Ты должен поклясться, — тихо говорю я, чувствуя, как всё решается здесь и сейчас, — что никого не убьёшь.
Мой телефон оживает.
Звонки — от Алины, от Амины.
Одно за другим. Я глушу звук.
Стыд жжёт кожу, но впервые за многие недели я чувствую что-то другое.
Свободу.
— Говори.
— Рустам не твой сын, — выдыхаю я. — Он — сын Камиля.
Он сможет стать донором его спасти. Тигран, слышишь? Он может спасти вашего сына.
Он сжимает руль так сильно, что, кажется, сейчас вырвет его с мясом.
Костяшки белеют.
Молчит.
И только через минуту, тихо, почти беззвучно:
— Мурад тоже?
Я закрываю глаза на миг, прежде чем ответить:
— Да.
Тишина разливается по машине, тяжелая, как свинец.
Тигран медленно выдыхает, голова опущена.
Я вижу, как по шее пробегает судорога.
— Я детей не могу иметь, значит, — хрипит он, почти себе под нос. —
Это закономерная херня, да? После всего, что я натворил.
Он бьёт кулаком по рулю, коротко, беззвучно.
И только река за окном спокойно течёт мимо, как будто ничего в мире не
