Неужели не лучше жить здесь и сейчас, так, как действительно хочется?
— И чего тебе хочется? — усмехается он, вдруг хватает меня за подбородок, тянет ближе. Опаляет горячим дыханием, заставляя меня вспомнить каждый миг того, когда Тигран был внутри меня. Даже сейчас между ног влажно, как напоминание о грязи, которая стала частью меня.
Я не отстраняюсь. Смотрю прямо в глаза.
— Вылечить твоего сына. И поехать на море. С тобой.
Глава 30
В больнице тихо. Я захожу не сразу в нужное отделение — сначала останавливаюсь, осматриваю окна, проверяю охрану. Всё под контролем. Как и должно быть.
Ришат Актаров выходит из-за двери — тот самый, кому я обеспечил новую жизнь.
Он улыбается, натянуто. Держит в руках планшет.
— Операция прошла успешно, — говорит. — Рустам хорошо реагирует на терапию. Прогноз обнадёживающий. Ваша супруга почти не отходит от него. Камиль тоже чувствует себя хорошо.
— Его здоровье меня волнует меньше всего, — обрываю. — Он больше не сбегал?
Ришат мнётся. Отводит взгляд.
— Мне… не очень нравится, что его приходится держать под замком. И забор костного мозга идёт насильственно...
Я смотрю на него. Спокойно. Долго.
— Я же вам объяснил ситуацию. Как только Рустам поправится — мы его отпустим. Он в суд не подаст. Как кстати вам новая квартира? — ситуацию с Камилем пришлось решать радикально. Ришат был против, но новое жилье позволило договориться.
Молчит. Потом вдруг тихо вздыхает.
— Мне... очень понравилась квартира. Жена и дети в полном восторге.
Я киваю.
— Тогда вы меня понимаете. Иногда, чтобы защитить тех, кого мы любим, приходится идти на крайние меры.
Он молча соглашается.
Я прохожу мимо палаты Камиля, даже не глядя. За эти три месяца мы с братом так и не сказали друг другу ни слова. Я боюсь, что если заговорю — задушу его собственными руками.
На выходе из клиники звонок. Телефон вибрирует. Я вытаскиваю, открывая сообщение от Ани. Селфи с лекции. Она и какая-то подружка, улыбаются, за спиной — профессор в традиционной мусульманской одежде.
«Вы повсюду.»
Улыбаюсь. Пальцы сами печатают:
«Расистка. Накажу ночью.»
Сажусь в машину. Почти полдня кручусь по делам. И среди прочего — заезжаю за подарком на свадьбу Амира с Алиной. Осталось всего пару часов, а нужно еще заехать домой за Аней. Она долго сопротивлялась, когда я привез её на новую квартиру недалеко от вуза, в который она поступила. Все хотела жить в общаге, но и отказать не смогла. Она с характером, но лишний раз не включает его. Особенно когда спорит со мной.
Машины с охраной оставляю у подъезда, а сам поднимаюсь домой.
Уже с порога слышу восточную музыку. Не громко, но ритмично. Смешно — в этом доме она звучит как-то иначе. Словно отражение того, что между нами. Словно протест против всего традиционного, которое мне навязывали годами.
Я захожу в гостиную.
И замираю.
Аня — в одних трусиках, светлых, тонких, почти прозрачных. Стоит у плиты, что-то задвигает в духовку, а из колонок льётся восточный ритм. Бёдра двигаются в такт — лениво, расковано, будто не осознавая, как сводят с ума. Или наоборот — слишком хорошо осознавая.
Я замираю в дверях.
Сердце грохочет. Горло пересыхает.
Чем ниже она наклоняется, тем отчётливее я вижу то, во что так жадно вхожу, когда она подо мной. Эти трусики — скорее намёк, чем преграда. Сплошной соблазн. Круглосуточный грех.
Я подхожу сзади, обхватываю её бёдра, прижимаюсь всем телом, пахом — к ней, в неё, насквозь. Она вздрагивает и тут же улыбается, повернув голову через плечо. Волосы падают на бок, щекочут мне подбородок.
— Привет, — шепчу в её ухо, касаясь губами щеки.
— Привет, — отвечает она, голос нежный, ленивый, почти мурлыкающий. Попка всё ещё двигается, прижимаясь ко мне, будто дразня: ну что, долго выдержишь?
— На ужин — мясной рулет, — добавляет спокойно, как будто я не горю изнутри.
— Шикарно… — выдыхаю. — Скучала?
— Я всегда по тебе скучаю.
Она поднимается, поворачивается лицом, обвивает мою шею руками, гладкими, тёплыми, пахнущими мускатным орехом и маслом. Маленькая. Дерзкая. Моя. Такая… до боли желанная.
Она смотрит на меня снизу-вверх — дерзко, с вызовом. Губы чуть приоткрыты, дыхание горячее, короткое. И в этом взгляде читается всё: «Ты можешь делать всё».
Я сжимаю её сильнее, прижимаю к себе, как будто хочу вдавить в себя. Наклоняюсь к ее губам, целую — не нежно, не осторожно, а жадно, с хрипом в груди.
Мы врезаемся друг в друга — губами, дыханием, всей кожей.
Мои пальцы сжимают её затылок, не позволяя отстраниться.
Языки сталкиваются резко, влажно, как будто во рту тоже начинается борьба — за глубину, за власть, за контроль.
Она дразнит, втягивает, пробует, будто не может насытиться, а я в ответ проникаю глубже, чувствуя, как её тело начинает дрожать.
Поцелуй — долгий, нескромный, абсолютно неприличный из разряда 18+.
Он не для чужих глаз. Он для тех, кто не боится сгореть прямо на кухне.
Язык скользит вдоль её, впечатывается, захватывает, а потом замедляется, как будто смакуя. Слюна тянется между нашими губами, когда мы на миг отрываемся друг от друга, и в этом взгляде — всё: похоть, нежность, жажда.
— Мечтала об этом всю лекцию, — шепчет она, тяжело дыша.
Я улыбаюсь, прижимая её бёдрами к столу.
— В мокрых трусиках?
— Проверь, насколько они мокрые сейчас.
Я поднимаю её, усаживаю на стол, не спрашивая.
Аня легко поддаётся, выгибается, закидывает одну ногу мне на бедро. Платье сдвигается вверх, открывая гладкую кожу. Мои ладони скользят по внутренней стороне её бёдер, поднимаясь выше. Горячая. Моя. Ждущая.
Раздвигаю ноги шире, вжимаюсь ближе. Пальцы находят центр жара.
Трусики мокрые, ткань натянута плотно. Я вдавливаю пальцы сквозь неё, чувствуя, как её тело отвечает — резко, жадно, будто ждало только этого прикосновения.
Она вскидывает голову, рот приоткрыт, дыхание срывается.
— Тигран…
Но я не отвечаю. Я смотрю, как она вздыхает, когда я сильнее нажимаю, как подрагивают бёдра, как пальцы цепляются за край стола.
— Мокрая сучка, — лижу твердые соски, сжимаю одной рукой грудь до вскрика.
— Весь день думал, как трахну тебя.
Она не отвечает — только запрокидывает голову, а я продолжаю вдавливать пальцы в ее дырочку через ткань, пока она не начинает извиваться, словно мир за стенами кухни перестал существовать.
Она выгибается на столе, губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается.
Я опускаю взгляд — трусики влажные, почти прозрачные от соков, что стекают каплями по бедрам. Пахнут так, что сводит яйца.
Медленно засовываю пальцы под ткань,
