Ты просто пассажир в поезде, который веду я.
Он молчит.
Кулаки дрожат. Слова не идут.
— И знаешь, почему ты ничего не сделаешь? Потому что ты слишком привык к хорошей жизни, которую я обеспечиваю всей семье. Тебе не Аня не нравится. Тебе не нравится, что она не боится тебя.
Молчание. Густое.
Он смотрит не на меня — сквозь меня.
Будто я — не сын.
Будто я — ошибка.
Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то горячее, липкое. Не злость — ярость. Та, которая приходит из детства, из тех времён, когда ты рвёшься защищать себя кулаками, потому что слов уже не хватает.
Ты решишь. Ты?!
Старый трусливый лицемер, привыкший вытирать руки об чужие поступки.
Ты ни разу не защитил мать, ни разу не стал между мной и миром. А теперь лезешь в мою жизнь, к моей женщине.
— Раз ты не можешь решить проблему — я решу её сам.
Мои пальцы медленно сжимаются. Челюсть скрипит.
Если бы сейчас рядом стоял кто-то другой — я бы разорвал его на части. Без вопросов. Без сожалений.
Голос вырывается с трудом — ровный, ледяной.
— Что ты задумал? Если хоть один волос упадёт с головы Ани — я выжгу всю диаспору. Лично. Ты не поверишь, на что я способен.
Я не угрожаю. Я констатирую.
Отец качает головой. Медленно. Как будто перестаёт меня узнавать.
— Аня не пострадает. Она просто вернётся туда, откуда ты её взял.
Что-то в груди щёлкает.
Последний замок. Последняя щепка уважения.
Я делаю шаг вперёд, хватаю его за грудки — резко, сильно. Он не успевает отшатнуться. Мы почти нос к носу.
— Ничего у тебя не получится. — сквозь зубы. — Я не мальчик, которого можно остановить взглядом. И ты — уже никто.
Он ничего не отвечает. Только моргает, медленно, будто не верит.
Я отпускаю его — и иду прочь.
________________________________________
Зал всё ещё полон света и звуков. Женщины танцуют, хлопают в ладоши, обсыпают Алину лепестками роз и орехами. В центре — Аня. Танцует вместе с ними. Платье колышется, волосы выскользнули из заколки. Она смеётся — по-настоящему. И это только сильнее злит меня.
Смеётся, пока я хочу убивать ради неё.
Подхожу, не врываясь, просто — рядом. Беру её за запястье. Мягко, но так, что не спутаешь.
— Нам пора.
Она замирает. Лицо меняется — с веселья на недоумение. Потом на внутреннюю борьбу.
— Тигран… я только начала веселиться.
— Пора.
Она не спорит. Опускает взгляд, собирает подол платья, извиняется перед женщинами.
Мы с Аней выходим к машине.
Вечер обволакивает нас мягким светом — гирлянды мерцают на деревьях, огни от фар дробятся в её глазах, превращаясь в россыпь звёзд. Она держит меня за руку — не крепко, но так, что я чувствую: это не просто жест, это точка опоры.
Платье шуршит по асфальту.
Лёгкий звук, как шёпот.
Я почти слышу, как её дыхание синхронизировано с моим.
Подхожу к машине, тянусь открыть ей дверь. И в этот момент — визг тормозов, острый, как бритва по стеклу. Рядом встаёт чёрная машина, грязная, чужая. Я тут же закрываю собой Аню, смотрю как резко распахивается дверь.
Брат Ани собственной персоной. Илья.
Первое, что вижу — глаза. Они безумные. Красные, налитые страхом и ненавистью. Лицо перекошено, будто застыло в миг до удара. Руки дрожат, но пистолет он держит уверенно. На нас.
Всё замирает.
Мир будто в вакууме — музыка сзади перестаёт существовать, тёплый вечер обрывается, дыхание сбивается. Моя ладонь сжимает Анину крепче.
— Не шевелись! — орёт он и кидает мне под ноги сумку. — Это твои деньги. Отпусти Аню.
Глава 32
Звук музыки от свадьбы будто обрубается. Мелодия умирает в воздухе, и на её место приходит тишина — густая, тяжелая, как перед бурей.
Люди на крыльце замирают с бокалами в руках, лица вытягиваются, кто-то делает шаг назад, кто-то хватает за руку детей.
Все смотрят на нас.
Сердце гулко стучит в груди, каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в солнечном сплетении.
Я чувствую, как Аня напряглась рядом — её пальцы крепко вцепились в мою руку, как будто я последний якорь в этом внезапно рухнувшем мире.
Если это мои последние секунды, я рад только одному — Аня рядом.
Глаза у него не фокусируются — в них паника, злость и какая-то беспомощная решимость, доведённая до истерики. Рука с оружием дрожит, но не опускается. Он стоит на грани, и это пугает больше всего.
— Ты что творишь?! — голос Ани срывается. Она в ужасе, но делает шаг вперёд, будто всё ещё верит, что сможет его остановить.
— Спасаю тебя! Разве не понятно?! — кричит он. Голос надломлен, почти всхлипывающий. — Давай в машину. Быстро! Пока он тебя окончательно не сожрал!
— Меня не нужно спасать! — отвечает она резко.
Я слышу, как дрожит её голос — от злости, от унижения, от страха. Но она держится. Рядом со мной.
— Не лги сама себе! — брат орёт ещё громче, наваливаясь на нас волной безумия. — Посмотри на себя! Вся в их одежде! Смотри на себя! Ты даже двигаешься уже, как они!
Он с отвращением указывает на её платье, на платок, который сполз с плеча.
— Скоро он и паранджу на тебя наденет! И ты будешь молчать, улыбаться, готовить еду его отцу, который будет харкать тебе под ноги! Ты думаешь, это любовь?! Это — клетка!
У него перехватывает дыхание. Он срывается.
И пистолет в его руке не дрожит уже.
Он становится опасным.
— Я достал деньги! — выкрикивает он, голос хриплый, срывающийся. — Мы можем уехать! Слушаешь? Всё! Я всё уладил! Там — безопасно! Мы снова сможем…
— Мне не нужны твои деньги! — Аня режет его криком. Резко, жёстко, как пощечиной.
— Убери пистолет! Сейчас же!
Я краем глаза вижу движение.
Тени от колонн начинают оживать — мои люди.
Охрана. Уже выстроены. Прицелы, автоматы, команды в гарнитурах.
Они ждут только сигнала. Но я знаю: один выстрел — и всё кончено.
Я делаю шаг вперёд, в полтона:
— Если не хочешь сдохнуть, как собака, опусти оружие.
Голос выходит хрипло. Я не давлю — я предупреждаю. Аня хватает меня, качает головой.
— Он мой брат, дай я с ним поговорю. Пожалуйста.
— Я не могу рисковать.
— Пожалуйста… Дай мне две минуты.
— Одну.
— Да что ты перед ним растеклась лужей! Ты уже сама не понимаешь, что говоришь, Аня. Это… Это стокгольмский синдром! Я читал об этом. Он тебя сломал! Он
