внушил тебе, что ты его любишь! Это — не ты. Это он!
Аня делает шаг вперёд, дышит тяжело, как после бега.
В голосе — всё: ярость, боль, унижение, любовь.
— Нет! — кричит она. — Меня никто не держит! Это мой выбор! Понимаешь?! Мой! Я его люблю! Ты не имеешь права лишать меня этого!
Он замирает. На миг.
На один чёртов миг.
И в этом миге — вся его суть: он всё понял, и всё равно не может остановиться.
Он опускает голову.
Аня чуть выдыхает — коротко, облегчённо, с той надеждой, которая всегда приходит раньше, чем надо.
Но я чувствую — всё ещё не кончено.
Что-то в воздухе не отпускает.
Он — на грани.
И я не ошибаюсь.
Илья медленно поднимает глаза.
Глаза пустые.
Спокойные.
Словно внутри всё уже решено.
— Тогда я спасу тебя… от самой себя. — проговаривает он. Почти шёпотом.
Медленно, как приговор.
И в этот момент всё, что было, — взрывается тишиной.
Он поднимает пистолет.
Наводит его на меня.
Я вижу, как двигается его палец.
Медленно.
Я дёргаюсь в сторону.
Но она — быстрее.
Аня бросается на меня.
Выстрел.
Хлопок.
Глухой, как удар молота по металлу.
Мир замирает.
И вот я уже лечу вниз вместе с ней, асфальт больно ударяет в спину, но я этого не чувствую.
Она — сверху.
Её волосы распластаны по моей щеке, горячие и влажные.
Что-то тёплое растекается по руке.
Кровь.
Я не понимаю, чья.
Напротив нас, как в замедленном кино, валится Илья.
Его отшатывает выстрел охраны, он падает, прижимая руку к плечу. На пальцах — кровь. Много.
Но мне плевать.
Я смотрю только на неё.
На Аню.
— Скорую! Быстро! — кричу.
Голос срывается. Он больше похож на рёв, чем на команду.
Я не знаю, ранен ли я.
Может, да. Может, нет.
Мне всё равно.
Её лицо — бледное, почти прозрачное.
Ресницы дрожат. Губы приоткрыты, будто она хочет что-то сказать. Но не может.
Мои люди уже скрутили этого идиота. Он орёт, что-то шепчет, сопротивляется — но я его не слышу.
Ничего не слышу.
Только её дыхание.
Её тепло.
И это тонкое, почти невесомое движение груди.
— Аня… — шепчу. — Только не закрывай глаза. Не смей. Слышишь? Не смей.
Я сижу у палаты, не двигаясь.
Руки сжаты в кулаки, ногти врезаются в ладони, но снаружи — я спокоен.
На вид.
Как всегда.
Внутри всё в рёбрах дрожит.
Не от страха. От ярости, которую некуда девать.
И от бессилия. От того, что она в палате, а я здесь — бесполезный, лишённый власти даже прикоснуться.
Передо мной стоит Махмуд. Он докладывает ровным голосом, взгляд прямой, спина прямая. Как и положено.
Но я знаю: он напряжён. И это чувствуется даже в том, как он держит руки за спиной — слишком плотно, слишком жёстко.
— Мне неприятно это говорить.
— Говори как есть.
— Ваш отец нашёл его. — Он делает паузу, словно боится говорить. — Дал ему денег. Сказал забрать Аню. Пистолет — это уже его инициатива. Ваш отец не знал, что он вооружён.
Я усмехаюсь.
Грустно. Криво. Без удовольствия.
— Гениально. — Дал денег и не знал, что человек на эти деньги может купить и пистолет, и бомбу, и билет до ада. Потому что не подумал. Потому что не привык думать о последствиях — руками других всегда проще.
— Спасибо. Можешь идти.
Махмуд кивает, коротко, и исчезает за поворотом.
Я остаюсь один.
Опять.
Тишина больницы невыносима.
Словно кто-то натянул пленку на уши.
Всё внутри гудит — виски, грудь, зубы. И в этом гуле — пустота. Как будто у меня вырвали кусок и оставили дыру.
Сколько ещё раз им придётся платить — за чужую глупость, за моё имя, за моё молчание?
Шаги.
Я поднимаю голову.
Подходит врач. Тот самый. Мы знакомы слишком близко, чтобы делать вид, что встречаемся формально.
Я встаю. Резко.
Не сам — как будто что-то внутри меня встало, вздрогнуло, вытолкнуло тело вперёд.
— Опасности для жизни нет. Пуля прошла навылет. Кость не задела. — Я не двигаюсь. Не моргаю. Но что-то в голове отпускает. Он делает паузу. — Ребёнок тоже в порядке.
Мир будто опрокидывается.
Всё замедляется.
Я не понимаю.
Слово «ребёнок» звучит чуждо, как будто сказано не мне. Как будто случайный термин из чужого диалога.
— Какой ребёнок?
Глава 33
Боль пульсирует в теле, как далекий барабан — то отступает, то возвращается, чуть сильнее, чуть ближе. Я лежу с закрытыми глазами, стараясь не двигаться.
Не думать.
Но мысли, как вода сквозь трещины, всё равно проникают внутрь.
Я жива.
И…
Я беременна.
Слово почти не укладывается в голове. Оно звучит чуждо, как будто не про меня. Но где-то под рёбрами — будто появился свет. Слабый, крошечный, но настоящий.
Как он отреагирует?
Что скажет Тигран?
Примет ли? Обрадуется ли? Или… насторожится? С его прошлым, с его контролем, с этим одержимым "ты — моя" — примет ли он нас?
А если нет?..
Если он не поверит. Если не захочет. Если просто уйдёт — тогда я…
Я уеду.
Найду, куда.
Поступлю, доучусь. Возьму подработку. Потом декрет.
Буду расти этого ребёнка — сама.
И буду вспоминать Тиграна. Мой шторм. Мою одержимость. Мою боль и любовь — всё сразу.
С тем теплом, на которое способна только женщина, что прощала больше, чем следовало.
________________________________________
Скрип.
Тихий, едва уловимый, но мне хватает, чтобы открыть глаза.
Первое, что я чувствую — запах.
Гранатовые розы.
Мой любимый. Острый, сладкий, тёплый.
И огромный плюшевый медведь заслоняет собой половину палаты. За ним — он.
Тигран.
Он ставит дары на диван.
Но на лице у него — не радость. Не облегчение.
А напряжение. Жесткое. Угрюмое. Давящее. Такой он бывает, когда возвращается после тяжелых переговоров.
— Это дары мне забрать с собой в могилу? — спрашиваю.
Он даже не вздрагивает.
— Это ты нас с цыганами путаешь. Они с собой всё забирают. И почему ты решила, что я пришёл тебя убивать?
— Ну… ты напряжённый.
— А каким мне быть, когда ты чуть не умерла, вместо того чтобы подумать о ребёнке?
Я моргаю. А потом усмехаюсь.
— Если бы я знала… Хотя нет.
Всё равно бы прыгнула.
— Аня! — обрывает он. Резко, зло. Но это злость на страх.
— Не ори, — шепчу. — Видишь же, как мне плохо. И потом… ты у меня уже есть. А с ребёнком я ещё не знакома.
Он неожиданно смеётся. Настоящим, хриплым, как будто впервые за
