сдвигая её в сторону. Кожа подушечек сразу ощущает узенькую дырочку — горячую, скользкую, мягкую, как шёлк, натянутый от нетерпения.
Она влажная до безумия, и я почти слышу, как тело пульсирует в такт нашему дыханию.
— Умоляй меня — шепчу, глядя в её глаза.
— Прошу, Тигран, трахни меня пальцами… Покажи, как скучал.
— Хорошая девочка.
Я ввожу один палец, медленно, смакуя, наблюдая за каждым её движением, каждым дрожащим вдохом. Затем — второй. Глубже. Тепло охватывает меня, как будто втягивает, принимает, просит больше.
Она всхлипывает, запрокидывает голову, прикусывает губу.
Я двигаюсь нежно, размеренно, ощущая, как она раскрывается, как мышцы дрожат от напряжения, как бедра сами начинают встречать ритм.
— Вот так… умница… двигайся, жестче. — хрипло, со стоном.
— Ты течешь от моих пальцев, что же будет если я засуну член.
Её бёдра начинают дёргаться, дыхание срывается, взгляд мутнеет.
Я чувствую — она на грани. Ещё чуть-чуть — и…
Я замираю.
Она вскидывает на меня глаза, влажные, туманные, умоляющие.
— Кричи! — дразню, двигая пальцами чуть глубже, чуть медленнее, чтобы подарить ей это ощущение, когда всё мирское исчезает и остаётся только мы. Только сейчас.
И она кончает у меня на пальцах, выгибаясь навстречу, без стеснения, без тормозов — вся, как есть. Я вытаскиваю пальцы, сую ей их в рот и наслаждаюсь тем, с какой жаждой она их облизывает.
* * *
Как вы оцениваете поступок Тиграна? Правильно ли он поступил с Камилем? Или не имеет права распоряжаться чужой жизнью?
Глава 31
Она извивается у меня на руках, скользит бедром, тянется к ремню. Пальцы цепляются за пряжку, ловко расстёгивают, уже почти —
— Аня.
Мой голос срывается тише, чем хочу.
Она поднимает на меня глаза — зрачки тёмные, губы приоткрыты.
— Ехать уже надо. — Я осторожно отстраняюсь, убираю её руки. — Собирайся.
Момент рушится, как карточный домик. В её лице сразу что-то меняется. Щёки подёргиваются, губы поджимаются, взгляд — вниз, в пол.
— Меня там никто не ждёт. — Голос тихий, почти стыдливый. — Я… разрушила вашу семью.
Подхожу ближе. Смотрю ей в глаза.
— Ты спасла её. Если бы не ты — я бы всё равно узнал правду. И убил бы Камиля. А значит — убил бы и Рустама.
Она качает головой.
— Но этого никто не знает.
— Зато все знают, что я… увела тебя у Наиры. А ведь собиралась выйти за Камиля.
Я провожу пальцами по её щеке. Она тёплая, нежная.
Слишком много на себя взяла, моя девочка.
— Пусть говорят, что хотят.
Но ты — моя.
И это знают все, кто важен.
Она усмехается чуть горько:
— И когда тебя стало волновать, что о тебе думают?
Я сжимаю челюсть, медленно выдыхаю.
— Ты со мной. А значит, никто не посмеет сказать тебе ни слова.
Наира туда не придёт. Я позабочусь.
Она молчит. Долго. Потом:
— А твой отец?..
— Ты представляешь, что он обо мне думает?
Я поворачиваюсь от зеркала.
Смотрю прямо в неё.
— Он может думать всё, что ему вздумается.
Если я решу — он уедет обратно в свой аул и будет пасти баранов. Без пенсии. Без прислуги. Без самолёта бизнес-класса.
Она опускает глаза.
— Это жестоко.
— Зато честно.
Собирайся.
Ты же сама мечтала увидеть её.
Она морщится, будто я ткнул в старую рану, но всё же кивает и убегает в спальню.
За дверью оживает звук: ткань, молнии, деревянный скрип стула, щёлканье лака по ногтям.
Через двадцать минут выходит.
Никакой вульгарности.
На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи — обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.
Если бы я захотел — она бы носила никаб.
Но я больше не зацикливаюсь на религии.
Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.
Я верю не в слова — в поступки.
И в неё.
Мы приезжаем вовремя.
У входа в банкетный зал уже собралось множество гостей. Всё украшено в красно-золотой гамме: атласные ткани, живые розы, фонарики на цепях. Над входом — арка из гранатовых веток, каждый плод блестит, как камень.
На пороге нас встречает аромат кардамона, жасмина, мяса на углях. Восточная музыка льётся с балкона, и в какой-то момент мне кажется, что всё это — сон. Слишком красиво. Слишком шумно. Слишком… чуждо.
Алина.
Она в платье цвета пудры, расшитом золотыми нитями. Лицо сияет. Как только замечает Аню — замирает. Руки тянутся вперёд, глаза — округляются. Она делает шаг… второй…
Амина, хватает её за руку, шепчет на ухо — но одного моего взгляда хватает. Амина замирает, отдёргивает руку и, не глядя на меня, пятится в сторону.
Алина бежит.
Прямо по камням, по подолу, забыв про каблуки и приличия. Невеста — но в этот момент просто девочка. Честная. Настоящая.
Она бросается в объятия Ане, обнимает так сильно, будто боится снова потерять. И Аня… впервые за долгое время улыбается так, как прежде.
И я понимаю — всё не зря.
Аня и Алина всё ещё держатся за руки, улыбаются сквозь слёзы. Гости вокруг переглядываются, кто-то шепчет, кто-то прячет улыбку. Но мне всё равно. Я вижу только, как Аня впервые за долгое время стоит уверенно, будто ей снова есть, к кому принадлежать.
Но это — длится недолго.
Я чувствую его раньше, чем вижу.
Шаги. Тяжёлые. Медленные.
Отец.
Он появляется сбоку — высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.
Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.
— Ты меня очень разочаровал, сын.
Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей — ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.
И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.
— Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.
Я поворачиваюсь к нему медленно.
Смотрю в глаза.
— Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.
Он делает шаг ближе.
Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.
— Да как ты смеешь говорить со мной так?!
— Смею. — Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. — Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты — хозяин.
