сам в коме, а документы, образцы тю-тю. И никто ничего не знает, и не видел, и не слышал. Прикольненько? А потом вдруг оказывается, что в нашем городе его ожидали представители прямо разных компаний. В общем, все плохо.
Он поворачивается ко мне, а его ненастоящий глаз смотрит куда-то в сторону.
– А вот мне интересно, если бы ты что-то знала, сказала бы мне или нет? Ну, что ты своему дяде ничего не сказала, по крайней мере добровольно, это уже ясно. Видишь ли, все опрошенные товарищи в голос утверждают, что ты в какой-то момент была с молодым один на один. А то, что пропало, не просто бизнес-ценность, это как бы показатель, что в городе никто ни за что не отвечает. И никто ни для кого не авторитет. И дядька твой сдулся. Так-то!
Мне становится неуютно и холодно, пора возвращаться. Неохотно выхожу из машины, приветствую сторожа. Он важно кивает, Барбос, высунув язык, лежит около лестницы. Оборачиваюсь. «Никогда так не было» сидит в кабриолете и грустно машет мне рукой. «Мама, я отъезжаю». Тут я вижу кое-что еще. Дыхание у меня перехватывает, закрываю глаза, мотаю головой. Нервы, нервы. Пора на рабочее место.
Из-под низкого дна кабриолета что-то белеет. Как будто кто-то маленький прячется за машиной. Только о ногах забыл. В снежно-белых носочках.
Впереди у меня была длинная череда дней, похожих один на другой. Без Сказочных стран и волнующих приключений.
Пару раз мелькал Васька. Совершенно трезвый, очень вежливый, сосредоточенный, неразговорчивый. И страшный. Глаза от меня прячет.
– Том, новостей нет?
– Нет.
– Сердишься?
– Нет.
– Ладно, свои люди – сочтемся.
Перевод: «Правда ведь, Тома, сочтемся?» Надеюсь.
В один из дней он подходит к стойке, наклоняется и тихо говорит мне в ухо.
– Скажи, что это не ты. Просто скажи. Если окажется, что ты при делах, я тебе не завидую. Пострадаешь. Оба сдохнем.
И пошел, размашистым уверенным шагом. Управился. Спасибо.
Квас жутко разругался с Приблудой. Последняя бежала, в гневе прихватив столько имущества, сколько могла унести. Девка – огонь.
ГЛАВА 29
Дневной сон после смены похож на омут. Ты падаешь в него, отупев от бессонницы и ненужной суеты. Он смыкается над головой, и ты погружаешься все глубже и глубже. Туда не доходят звуки, и он никогда не приносит облегчения. Тупо таращусь в свой потолок. С кухни доносятся звонкие голоса. С кем-то чирикает моя Катерина. Полный дом гостей. Все, как всегда.
Мрачно тащусь на кухню. Сидит бледный Михаил, распивает чаи, черпая вишневое варенье прямо из банки. Катерина забралась с ногами на табуретку и заливается смехом. Завидев меня, верные друзья притихли. Михаил серьезно смотрит на Катерину и говорит ей строгим голосом:
– Девочка, девочка! А разве я тебе не говорил, чтобы ты не открывала посторонним? Извини, мне надо поговорить с твоей мамой.
Дочь гордо встает и, не удосужившись взглянуть на меня, уходит.
Я смотрю в окно. Серое небо, серые дома. Михаил уже пережил все то, что теперь рассказал мне. А я пытаюсь представить себя на месте его бывшей жены. Мне хорошо известны эти движения. От плиты к окну. От окна к плите. Перевернула картошку, посолила, закрыла крышкой. К окну. Катерина в песочнице. Сверху она кажется еще меньше, но ее темную склоненную голову я узнаю из тысячи других. Она возится со своими сверстниками, то испуская воинственные кличи, то дружески осыпая песком воображаемых противников. К плите. Картошка. К окну. И так изо дня в день. Представляю, как я смотрела бы в окно и видела, как на моего ребенка упала чья-то тень. Тень взрослого человека. Потом раздается непонятный для меня звук, мой ребенок падает. Что бы я делала? Бежала бы, забыв про лифт, перепрыгивая через ступени? Вызывала скорую и милицию? Обезумев, кричала в окне. Неужели мне никто не поможет?
На мое плечо легла его рука. Как хорошо уткнуться ему в грудь, утешить свое взбесившееся сердце. Это не со мной, это не с Катькой, с нами ничего такого не может случиться. Никогда. Все живы и здоровы. Даже этот ребенок, которого я никогда не видела. Уже все в порядке. Пришел человек и навел порядок. Как мужчина.
– Все эта моя дурацкая уверенность, что до конца из них никто не пойдет. Что все уладится. Пусть не сразу, но уладится. Но ничего у меня не вышло. Не знаю, устроит ли тебя то, что теперь у меня, в общем-то, ничего нет. Кроме меня, конечно. Вот.
У мальчика пуля сорвала полоску скальпа. Останется шрам. Нужна пластика. Уход, деньги. Но это все уже ничего. Уже жить можно. Нужно просто все это пережить, перетерпеть.
– Зато привезу тебе какой-нибудь подарок. Что-нибудь этакое. Только скажи, что именно.
– Что-нибудь для счастья бедной женщине. Сам приезжай. Ну, в крайнем случае цветочек. Аленький!
Я уже устала. От всего сразу. Год у меня какой-то сложный. Волнительный.
– Том, – говорит испугано Мишка, – Том, а ты мне веришь? Что я все это не выдумал?
Я вспоминаю тень на моей Катьке. Трясу головой. Не хочу об этом думать.
– А врать тебе для чего? С какой целью.
– Да не врет он, я понимаю.
Наглая Катерина высовывает голову из-за двери. Не в силах удержаться, задает волнующий ее вопрос:
– Миш, а ты теперь будешь сидеть на маминой шее?
– Катя! – взрываюсь я. Воспитала, на свою голову.
– Буду, – смеется Михаил. – Но очень недолго. Честно-честно.
Мне вдруг так жалко стало. Себя.
– Почему co мной все время происходят какие-то истории?
– Ну со мной-то тебе повезло. Город говорит, – подмигивает Миха.
– Ты все время куда-то уезжаешь, уезжаешь... Все приезжают, уезжают...
– Том, у тебя работа такая. Завязывай, мне и так тебя жалко, не рви сердце.
– Миш, а ты правда приедешь?
– Правда, правда.
– Миш, только жить пока будем в нашей ванной. Других местов нет. Как у Зощенко.
– А что делать, Том? А кому сейчас легко? Дело-то житейское.
– За имеющиеся сейчас ваши наличные могу предложить только свое цыплячье тельце.
– Ничего, вот маленько разбогатеем, откормим тебя. Будешь большой красивой женщиной. А то показывать страшно. Хоть в кармане носи. Как губную гармошку. У тебя почему ноги холодные? И нос?
– Миш, ты что, греться сюда пришел?
– Греться, греться. Не будь ленивой
