Она не стоит над душой, но всегда в курсе дела. Доверяет нам выполнять работу.
— И я готова поспорить, что ты терпеть не можешь, когда тобой помыкают.
— Ты даже не представляешь.
Он склоняет голову и изучает меня.
— Думаю, ты тоже. В лаборатории.
Подтекст — «но не везде» — звучит оглушительно, но погружает нас в теплую полосу тишины. А после этого…
Я не совсем понимаю, как это происходит. Может, это он притягивает меня к себе, заставляя встать между его разведенных бедер. Может, я сама шагаю к нему. Я знаю лишь то, что я в его руках, мое лицо уткнулось в его плечо, а его ладонь широко лежит на моей пояснице, нежно поглаживая кожу над краем штанов.
Он вдыхает глубоко, намеренно — будто ищет что-то уже знакомое, возвращаясь на пройденную тропу. Его кожа пахнет сандалом. Солнцем. Травой. И едва уловимым следом хлорки. «Где ты был сегодня? Что ты делал?»
— Ты прочитала список? — спрашивает он мне прямо в ухо.
Я киваю, прижимаясь к его груди. Его ладонь скользит вверх, к основанию шеи — тяжелое, горячее прикосновение — пока его большой палец не находит пульс на моей шее и не начинает поглаживать его. — Хорошая девочка.
Я закрываю глаза. Растворяюсь в этом чувстве удовлетворения от того, что сделала что-то правильно. Простое удовольствие от того, что ты кому-то угодила.
Может, со мной что-то не так. Может, я жертва сексистских установок, которые общество вбило мне в голову. Если похвала парня, которого я едва знаю, так быстро меня заводит, значит, я впитала то самое патриархальное дерьмо, которое презираю за пределами спальни. А может, я просто такая, какая есть, и мне пора перестать себя грызть.
— Хочешь что-нибудь сказать по этому поводу?
Я всерьез задумываюсь, но всё именно так, как сказал Лукас: нет ничего, чего хотел бы он, чего я не хотела бы еще сильнее.
— Ты можешь просто…
Я высвобождаю руки и обвиваю его талию. Пожалуй, это самые интимные объятия в моей жизни.
— Просто что?
Я сглатываю. — Я просто хочу, чтобы мне говорили, что делать. Хотя бы раз.
Его пальцы скользят в волосах у моего виска. Он запрокидывает мою голову. Ловит мой взгляд. — И ты сделаешь то, что я попрошу?
Я поспешно киваю, чувствуя, как меняется атмосфера в лаборатории, как внутри разливается пустой жар. Новые «мы». Это не те люди, что обсуждают поступление в медшколу, нейросети или машут друг другу через бассейн. Это всё еще мы, но в другой тональности.
Там, снаружи, нас мало что связывает. Здесь — мы идеальны друг для друга.
— Я могу доверять тебе? Ты скажешь «стоп», если захочешь, чтобы я остановился? — спрашивает он.
Я снова киваю.
— Скарлетт.
Я точно знаю, чего он ждет. — Ты можешь мне доверять. Я скажу «стоп», если захочу, чтобы ты остановился.
Я сглатываю. Всё мое тело — сплошное марево возбуждения и жгучей покорности. — В остальном…
В уголках его глаз собираются морщинки — он улыбается. — Очень мило с твоей стороны.
Он дарит мне легкий, сладкий поцелуй. — В таком случае, я хочу, чтобы ты опустилась на колени и взяла мой член.
Мелькает шальная мысль: может, Лукас меня проверяет? «Она серьезно? Как далеко она готова зайти?» Но мысль тут же исчезает, потому что сейчас важно только одно.
Он попросил меня что-то сделать. И я не могу представить ничего лучше, чем выполнить его указание.
Я опускаюсь между его ног, упираясь голыми коленями в перекладину табурета, пока не оказываюсь на идеальной высоте. Я тянусь к ширинке его джинсов, но он останавливает меня, накрывая мои ладони своей, когда я только берусь за пуговицу. Я замираю — я уже что-то делаю не так — но он приподнимает мой подбородок и убирает волосы с лица, чтобы не спеша рассмотреть меня. Спустя несколько секунд он шепчет: — Ты красавица, Скарлетт.
Это не звучит как пустые слова. Скорее как то, что он очень хотел мне сообщить. Я улыбаюсь, и когда он отпускает мои руки, возвращаюсь к делу. Одна пуговица за другой, звук расстегивающейся ткани кажется оглушительным в тишине лаборатории.
Его размер меня ничуть не удивляет. Он уже полностью возбужден, от него пахнет мылом, душем и кожей. Я возбуждена так, как никогда в жизни. Шов шорт врезается в клитор, и это приятно — правда, очень приятно — но сейчас это не имеет значения.
Это единственный момент в моей жизни, который не про меня.
Лукас обхватывает мое лицо ладонью, нажимая большим пальцем на уголок рта. — Всё еще согласна?
Еще один поспешный кивок. Правда в том, что я не хочу, чтобы он заботился о моем комфорте. Я хочу освободиться от этого. Я хочу, чтобы он…
— Ты просто хочешь, чтобы тебе точно говорили, что делать, верно? — тихо произносит он с легкой улыбкой. Потому что он действительно понимает. — Прямо сейчас ты хочешь быть просто ртом, да?
Я с трудом проглатываю ком в горле. — Кажется, да.
Его большой палец проскальзывает мне в рот — крупный, пробующий. Он подается вперед для поцелуя, в котором участвуют только языки; его язык встречается с моим там, где его палец приоткрывает мой рот. Это грязно и так хорошо, что мысли просто выметает из головы.
— Мы это устроим, Скарлетт.
Он выпрямляется. Когда он смотрит на меня сверху вниз, я думаю о нордических божествах и предписаниях свыше. — Открывайся.
Лукас берет контроль на себя, и я мало что могу с этим поделать. Он берет основание своего напряженного члена, прижимает его к моему рту, проводит головкой по губам. Он рычит, когда начинает входить в меня — на дюйм, на второй, и…
— Ох, блять.
Его ладонь сжимает мою челюсть, направляя каждое движение. Всё, что я могу — это оставаться открытой и мягкой для него. — Мне нужна минута, чтобы…
Он выходит. Снова стон. Глубокий вдох. Он нежно, ласково гладит меня по щеке, будто его член не капает смазкой мне на губы. — Я научу тебя, как мне нравится. Ты ведь хочешь научиться?
Это цель всей моей жизни. Через час это будет не так, и двадцать минут назад я об этом не догадывалась, но сейчас — я не хочу ничего сильнее этого. К черту прыжки, к черту медшколу, к черту роль полезного члена общества. — Пожалуйста.
Он выдыхает какое-то ругательство. Я готова сделать всё, что он попросит, но он колеблется. Секунду убирает темные пряди с моей щеки; его прикосновение доброе, почти благоговейное. — Ты
