Волфайн. В местной библиотеке эти любознательные дети узнают, что на месте городка когда-то был большой лес, в котором жила огромная стая волков. Пришлым людям настолько понравилось это место, что лес они решили вырубить, а волков прогнать или уничтожить. Волки не сдавались — и в итоге всех их пришлось убить…
Сидя вечером у костра неподалёку от леса, ребята знакомятся с восьмилетней девочкой, пришедшей невесть откуда. Девочка очень мила, но взгляд у неё холодный и отрешённый. Она назначает героям встречу в лесу на завтра, обещая показать им интересное местечко для игры. И исчезает. Герои заинтригованы. Ночью в гостинице они обсуждают предстоящий день, предвкушают приключения… Читатель, конечно, догадывается, что маленькая девочка — это волчонок из той самой стаи, который волей случая оказался невредим и теперь вынужден вечно скитаться по земле в поисках своей семьи. Ненависть к людям, погубившим сородичей, сделала его похожим на людей, и теперь этот волчонок — наполовину человек, девочка, которую зовут Джейн. Звери не принимают её, так как чувствуют в ней чуждое. К людям ничего, кроме отвращения и желания мстить, она не испытывает… Вечером в лесу она заманивает друзей в глушь и жаждет расправиться с ними, но им удаётся бежать… Накануне отъезда из Волфайна они знакомятся с мужчиной, который живёт на окраине города, проводят ночь у него в гостях, а наутро уезжают восвояси. Они полны решимости вернуться в этот город, разгадать тайну Джейн и помочь ей освободиться от невыносимого одиночества…
На этом повесть обрывается, дальше идут разрозненные кусочки текста, написанные в разное время, но внятного продолжения и тем более концовки у этой повести так и не оказалось…
8
Всё это Миша прослушал с большим интересом.
— Слушай, как ты всё это интересно придумала, а главное и написала неплохо, очень даже ловко! — отметил мой слушатель.
Честно говоря, я действительно могла по праву гордиться этой двенадцатилетней писательницей: и грамотности, и воображения, и упорства ей было не занимать. А главное, она умела писать так, как давно разучилась я: совершенно не думая о возможной критике, не подстраиваясь ни под чьи ожидания, не надеясь на публикации… Она просто самозабвенно создавала свой мир, свои законы времени и пространства, не боясь того, что кому-то они покажутся глупыми и надуманными. Помню, как она, то есть я, не могла дождаться конца уроков, чтобы прийти домой и открыть голубой блокнот, а после, вечером, прочесть Гришке новые главы… Обо всём этом мы поговорили с Мишей; обсудили мысль о том, что творческую свободу, в чём-то схожую с этой, первой, детской, дарит человеку любовь, ведь ты свободен, когда тебя слышат.
На этом мы и закончили наш разговор. Миша собирался вернуться к поэтам двадцатых годов, а мне, несмотря на то что было ещё не поздно, неодолимо хотелось спать. Улица моя уже была тиха, только, как всегда по ночам, где-то вдали беспокойно лаяли собаки. В доме время от времени что-то поскрипывало, шелестело — совсем не мистически, а так: мышка, ветерок, рассохшаяся доска… Кукушкин свернулся калачиком у меня в ногах, как бы свив гнездо из шерстяного клетчатого пледа. В открытую форточку летел запах позднего полевого вечера.
9
Мне кажется, я не долго спала к тому часу, когда у меня под ухом стал мяукать кот. Сначала это было вкрадчивое вибрирующее помуркивание, потом пошло крещендо. Несколько минут я в полусне отмахивалась рукой от наглого зверя, он замолкал на минуту, а потом продолжал. И чем дальше, тем несноснее. Я окончательно проснулась — и тут поняла, что Кукушкин шумит по праву. Дело в том, что, увлёкшись повестью и разговором с Мишей, я забыла положить коту еды на ночь. Так уж дурно воспитан мой Кузьма, что он ест по ночам. Лет ему целых десять, а потому перевоспитанию он уже не поддаётся. Надев шлёпанцы, я вместе с ним отправилась на кухню, открыла шкафчик. Пусто! Что называется, ни крошки для кошки. Забыла купить еды. А человеческую этот концертмейстер не признает вообще. Кукушкин недовольно заглядывал в шкафчик, отказываясь верить в то, что там для него ничего нет. Я глянула на часы — всего пятнадцать минут первого. Последний автобус заберёт пассажиров через десять минут, а потом почти сразу поедет обратно на автостанцию, путь к которой лежит через мою улицу. Если быстро одеться и выйти на остановку, можно успеть в один магазин, который летом работает всю ночь.
Автобус подошёл сразу, как только я пришла на остановку. Других пассажиров, кроме меня, не было. Кстати, вместо привычного старого зелёного автобуса, которым правил рыжеволосый «дядя Вася», известный на всю округу хохмач, приехал какой-то новый автобус голубого цвета. Водителя я не знала, но по привычке поздоровалась. Двери за мной закрылись, и мы поехали в сторону города. Пять минут неторопливой ночной езды — и я должна оказаться на площади.
Странно, но, когда мы выехали на шоссе, я заметила, что в округе не горят фонари, не светятся знакомые окошки, как будто улица враз оказалась обесточенной. Дорогу я знала хорошо — через метров пятьсот после моей остановки должен был быть поворот. Но его всё не было и не было. Водитель ехал по прямой, по тёмной дороге, на которой нам не попалось ни одной встречной машины.
— А как вы едете? — громко спросила я.
— Как надо, так и еду, — недовольно буркнул водитель. — Где вас высадить?
— На конечной.
— Понял. Скоро приедем.
Сколько я ни всматривалась в окно, я ничего не могла разглядеть. В салоне автобуса горел яркий жёлтый свет, как в ночной электричке, и в окне я видела только своё отражение. Наконец, спустя минут двадцать после моей посадки, автобус остановился.
— Приехали на конечную.
— Как приехали? Где мы находимся? Где площадь и где магазин?
— Мы на конечной. Вы сами сказали, что вам сюда. Давайте доллар и дуйте отсюда, я устал и хочу домой.
— С какой это стати проезд в вашем автобусе стал стоить целый доллар? Ещё вчера было пятьдесят копеек. Резкое подорожание в пять раз?
— А вы не видите, что автобус новый?
— Ладно, Бог с вами, — я отсчитала ему два рубля пятьдесят копеек, бросила их в нишу рядом с ручником и вышла.
Никакой площади тут и в помине не было. Наверное, это какая-то другая конечная, другой конец города. Водитель просто меня не понял! Я оглянулась, но автобуса уже и след простыл. Я двинулась вперёд,
