работается лучше.
— Я даже не знаю, что сказать, — бормочу я, искренне удивленная его добрым жестом.
— Просто ешь, Эм, — приказывает он, ставя передо мной коробку пасты с креветками и чесноком.
И только когда до меня доходит насыщенный аромат, в животе предательски урчит. Я слишком голодна, чтобы притворяться смущенной, поэтому просто беру свою коробочку и принимаюсь за еду.
Мы едим в молчании, и оно напоминает мне о вопросе, который я давно собиралась ему задать. Раз уж Кольт сейчас явно в лучшем расположении духа, самое время его озвучить.
— Я слышала, у твоей семьи есть собственная, и весьма обширная, библиотека. Это правда?
Он кивает.
— А есть какой-то шанс мне с ней ознакомиться?
Он ставит коробку обратно на стол, вытирает руки салфеткой и только потом отвечает.
— Хочешь ко мне? — он игриво приподнимает брови.
— Я бы не стала формулировать это именно так, но… да.
Он проводит подушечкой большого пальца по своей нижней губе, и меня пронзает парализующий страх — кажется, будто он читает мои потаенные мысли. Дышать становится трудно.
— Я могу предложить тебе нечто получше. Мне нужно лишь получить добро от родителей, и вместо работы здесь, мы сможем поработать у меня несколько дней. Как тебе такое предложение?
Это именно то, что я хотела услышать.
Глава 11
Эмма
Хотя в воздухе уже витает пронизывающая прохлада наступившего декабря, Монтгомери настаивает, чтобы мы пообедали на террасе. Дело не в холоде — он меня не так уж и смущает. Я все еще не уверена в компании моего собеседника. Если решение взять себе в помощники Кольта уже начинает приносить плоды, то насчет Монтгомери у меня сохраняются серьезные сомнения.
— Я полагал, что свидание за ланчем покажется вам менее пугающим вариантом. Я был прав?
Я отвечаю ему слабой улыбкой, не испытывая особого восторга от того, что он назвал эту деловую встречу «свиданием». Впрочем, если бы я не хотела этого, я бы просто не приняла его приглашение. Единственная причина, по которой я здесь, — мои собственные цели.
— Полагаю, вы не часто ходите на свидания? — спрашиваю я, проглатывая кусочек салата «Цезарь».
— Если быть до конца честным, университет и мои дети отнимают все время, не оставляя его для общения. Но иногда так приятно просто пообедать в компании прекрасной женщины и насладиться изысканной едой — это напоминает мне, что я все еще мужчина.
Знаю, что он ждет, что я расцвету от такого комплимента, но вместо этого я предпочитаю перевести разговор на более нейтральную тему.
— Ваши дети уже взрослые. Полагаю, они не требуют так много вашего внимания.
— Так может говорить только женщина, у которой нет своих детей.
Я прикусываю вилку, чтобы не сказануть ему того, чего он заслуживает.
— Простите. Я не хотел вас обидеть, — поспешно отступает он, видя, что его бестактный комментарий разрушил романтическую атмосферу, которую он так старательно создавал.
В ответ я одариваю его очередной дежурной улыбкой вместо того, чтобы объяснить, куда ему стоит засунуть его снисходительные замечания. Слава богу, через час у меня занятия. Иначе от постоянного притворства у меня просто онемеет челюсть.
— Просто… сколько бы лет им ни было, я всегда буду переживать за них и их будущее. Мой долг как отца — направлять их на верный путь. Уверен, в тот день, когда вы сами станете матерью, вы поймете меня.
Только потому, что я женщина, еще не значит, что мои биологические часики тикают, Монтгомери.
— М-м-м, — уклончиво мычу я, сделав глоток белого вина. Я не планировала пить за ланчем — ведь потом на работу, — но Монтгомрии своими идиотскими ремарками просто не оставляет мне выбора. — И Кеннеди, и Джефферсон производят впечатление очень здравомыслящих молодых людей. Должно быть, вы все делаете правильно.
Его лицо расплывается в широкой улыбке, и я понимаю: если его лесть на меня не действует, то мой комплимент он принял за чистую монету. Я, однако, не добавляю, что оба его ребенка вызывают у меня крапивницу. Джефферсон — невротичный перфекционист, не умеющий проигрывать, а его сестра Кеннеди кажется подозрительно манипулятивной: она говорит только то, что от нее хотят услышать, а не то, что она думает на самом деле.
— Я стараюсь изо всех сил. Воспитывать их без женской поддержки было непросто. Да, я бываю строг с ними. Я знаю. Но это только для их же блага.
Устав от разговора о его детях, я пытаюсь перевести беседу к тому, что интересует лично меня.
— Если вы не против моего вопроса… сколько лет прошло с тех пор, как умерла ваша супруга?
— Уже почти десять лет, да благословит Господь ее душу.
Его глаза наполняются нарочитой печалью. Я прекрасно понимаю, каких слов он ждет от меня дальше — очевидно, что он далеко не первый раз разыгрывает этот спектакль. Что-то вроде: «Как же тяжело должно было быть растить двоих детей в одиночку» или «Это так восхитительно — совмещать блестящую карьеру и образцовую семью». Но раздувать мужское эго — не в моих правилах.
Он что, хочет гребаный парад в честь самого себя?
Почему одиноких матерей, которые растят детей и приносят в дом стабильный доход, хвалят вполовину меньше, чем мужчин, делающий самый необходимый минимум? Да, он справился один. Но и мой дед тоже справился один — и ни разу не ждал за это похвалы.
— Я слышала о ней много хорошего, — говорю я вместо своих истинных мыслей.
— Неужели? — оживляется он.
— Да. Я провожу большую часть свободного времени в библиотеке Шарлотта, и мне не мог не броситься в глаза раздел под названием «Книги Доротеи». Мне сказали, что этот детский уголок был создан в честь вашей супруги.
— Ах, да, конечно, — он сжимает губы в тонкую ниточку, все его внимание теперь поглощено ризотто.
— Я не хотела смутить вас. Мне показалось, что это прекрасный жест — таким образом хранить память о ней.
— Как бы мне ни хотелось приписать эту заслугу себе, я не имею к ней никакого отношения.
Я в курсе.
Как думаешь, почему я заговорила об этом?
Соберись, Монтгомери, давай побыстрее перейдем к делу.
Я сохраняю на лице маску живейшей заинтересованности, хотя уже начинаю терять терпение от того, с какой нарочитой медлительностью он пережевывает пищу, явно пытаясь уйти от темы.
— Почему-то я была уверена, что это ваша инициатива. Или, может, кого-то из семьи?
— В некотором роде, — он отхлебывает вина.
Ох, ну же!
Неужели нельзя дать мне больше?!
Я принимаюсь за салат, ожидая, что
