сейчас он расколется и выведет наш разговор туда, куда мне нужно. Но с этим человеком словно зубы дергать.
— Тогда родители вашей покойной супруги?
Он тяжело и с досадой вздыхает.
— Нет. Ко времени ее ухода их уже не было в живых.
— Простите, не хотела вмешиваться. Давайте вообще забудем этот разговор, раз он причиняет вам такой дискомфорт.
Я легонько похлопала его по руке и кокетливо хлопаю ресницами. Мне не особо нравятся методы, на которые я готова пойти, но назад дороги нет. И когда его лазурные глаза вдруг заискрились, у меня внутри все оборвалось от той картины, что я в них ясно увидела. Монтгомери уже представил меня голой под собой, и для этого ему хватило всего лишь взмаха моих ресниц.
Ну уж нет. Этому не бывать.
— Все в порядке, — смягчается он, беря мою руку в свою и нежно поглаживая ее. — Я не должен так огорчаться из-за этого жеста. В конце концов, он был сделан от чистого сердца. И, учитывая, кто его совершил, мне следует быть польщенным, что эта особа вообще была на него способна. Но в моей жене была такая особенность — пробуждать очарование даже в самых бессердечных людях.
Хотя он говорил своим обычным мягким тембром, я улавливаю в его словах едва заметную ядовитую нотку.
— Понимаю. Значит, это был бывший возлюбленный?
— Боже упаси! — смеется, что позволяет мне высвободить руку. — Это была ее лучшая подруга, Коллин Ричфилд. Это ее рук дело.
То, как он произнес имя Коллин, казалось, оставило неприятный привкус у него на языке. Ненависть настолько осязаема, что, если бы я протянула руку, то смогла бы схватить ее. Я твердо намерена запечатлеть в памяти каждое слово, но мысленно делаю заметку в следующий раз быть умнее и включить диктофон на телефоне.
— Я и не знала, что ваша семья была так близка с Ричфилдами, — лгу я.
— Не моя семья, а моя жена. Они с Коллин росли вместе и были, как говорят, не разлей вода. Коллин заботилась о моей жене больше, чем о собственной младшей сестре, Сьерре. Но это было неизбежно, ведь Сьерра была совсем другого полета — порывистой, жаждущей познать весь мир. Коллин же и Доротея были куда более сдержанными, приземленными.
Я не могу не заметить, что упоминание младшей сестры Ричфилд вызвало в его глазах куда более живой огонек, который его собственная жена так и не смогла разжечь.
— А как вы познакомились?
— Забавно, но я был студентом Ричфилда, когда встретил всех троих. Чтобы сводить концы с концами, как и многие студенты на стипендии, я подрабатывал официантом в загородном клубе Ричфилдов. Я был представлен им на одном из их светских раутов. Но хватит обо мне, мы же еще ни слова не сказали о вас.
— Обо мне рассказывать особенно нечего, — я приятно улыбаюсь, надеясь, что он поймет намек и вернется к прежней теме.
— Что за скромность, Эмма? Такая женщина, как вы, с вашими достижениями, не должна приуменьшать свои успехи.
— Я и не приуменьшаю. Просто мне не слишком нравится говорить о себе.
— Хм. Мне это знакомо.
Проклятье.
Но я хочу, чтобы ты говорил о себе.
Мне это необходимо.
Если я хочу, чтобы он рассказал о своем прошлом, сама должна стиснуть зубы и приоткрыть свое собственное. Хотя бы чуть-чуть.
— Ну, спрашивайте. Что вы хотите знать?
— Единственное, что я знаю о вас, помимо вашей академический карьеры, это то, что вы из Бостона. У вас там есть семья?
— Нет. Единственный мой родственник умер пять лет назад.
— Мне так жаль, — на его лице появляется сочувствие, и он снова касается моей руки.
— Все в порядке.
— Значит, с Бостоном вас ничего не связывает? Ни друзей, ни бывших возлюбленных? — не унимается он.
Я качаю головой и убираю руку под предлогом поправить салфетку.
— Приятно слышать.
Как бы он ни старался быть обаятельным, на меня это не действует. Да, Монтгомери Райленд, безусловно, харизматичен, если, конечно, позволить себе это признать. С его грязно-пепельными волосами и большими голубыми глазами он, несомненно, привлекателен. Даже когда его слова меня раздражают, я вынуждена признать, что он очень хорош собой. И все же мое тело не отзывается на него так, как ему, вероятно, хотелось бы. Может, со мной что-то не так, но когда я смотрю на него, я вижу лишь работу, и ничего более.
— Расскажите немного о Бостоне. Я бывал там несколько раз на конференциях, но так и не удосужился как следует познакомиться с городом.
До конца обеда мы говорим о моем родном городе, но я ни словом не обмолвливаюсь о своем детстве или о жизни до того, как устроилась к нему на работу.
— Похоже, вы скучаете по нему, — говорит он, заказывая нам два капучино.
— Так и есть. Это город, в котором я выросла, и он хранит мои самые дорогие воспоминания.
— А Эшвилл еще не подарил вам таких?
Внезапно передо мной будто вспыхивает образ горящих зеленых глаз в пустом переулке.
— Я ведь живу не в Эшвилле, верно? — парирую я, молясь, чтобы Монтгомери принял внезапный румянец на моих щеках за реакцию на его общество.
— Да, но почему?
— Мистер декан, вам же известен размер моей зарплаты. Чтобы жить в Нортсайде, мне пришлось бы просить у вас прибавки, а селиться в Саутсайде для женщины вроде меня — не самое разумное решение. Шарлотт — город тихий, спокойный, и здесь нет такого явного разделения на богатых и бедных.
— Да, конечно.
Мы пьем кофе, заполняя паузы разговорами о колледже и других обыденных вещах. Мне же так хочется, чтобы он рассказал подробнее о Ричфилдах, но, пожалуй, для этого придется сходить с ним на еще пару таких «свиданий», чтобы он расслабился и стал откровеннее.
Когда я говорю, что мне пора возвращаться в колледж, чтобы не опоздать на занятия, он оплачивает обед и провожает меня к машине. Я чувствую его руку у себя на пояснице, и меня так и подмывает отпрянуть. Но поскольку мне нужна вторая встреча с этим человеком, я пропускаю это мимо.
— Я прекрасно провел время, — томно говорит он, когда мы подходим к моей машине.
— Я тоже.
Я вижу, как он наклоняется для поцелуя, и отворачиваюсь так, что его губы касаются только моей щеки.
— Спасибо за прекрасный обед. Буду ждать следующего, — быстро говорю я, надеясь, что это смягчит отказ.
— Я позвоню, и мы договоримся, — он широко улыбается. — Может, в следующий раз сходим на ужин?
— Звучит замечательно. Мне бы этого очень
