а я как раз из горячей точки вернулся, тот самый памятный две тысячи восьмой год.
Приехали в санаторий, нас поселили в домик. Боже, домик был, ну… как сказать… убитый еще в прошлом веке. Я репу почесал, хотел пойти ругаться, Лёля остановила, сказала, идите погуляйте пару часиков. Когда мы вернулись, в домике было чисто, висели новые шторы, белье было свежим, чистым, на столе скатерть. Вика тогда сказала: наша мама — волшебница. Лёля сияла от счастья, потому что ей удалось сделать нам хорошо. Я потом спросил — откуда. Она плечами пожала — офицерская жена из любой дыры может сделать дворец.
Она и делала. Для меня. Для нас.
Чтобы я приходил в теплый, уютный дом, где меня ждал горячий, вкусный ужин, счастливые дети, любящая жена.
Недостоин.
Пульсирует в голове.
Ты ее недостоин, генерал.
Ты должен дать ей свободу, жизнь…
Реально познакомить ее с генералом Соболем — настоящий мужик, не чета мне. И тоже со своей драмой.
Иногда мне кажется, что мужики в моем окружении в последнее время все как заколдованные. Все с драмой. Но все счастье находят.
Вон какое Халку обломилось! Как его Лида весь Генштаб на ноги подняла, всё Министерство обороны! Таран! Торпеда! Тополь, с ядерной, ударной боеголовкой.
А у Зимина какая жена красавица! И тоже боевая.
И у Фрола, и у Булатова.
Осталось нам еще Зверева пристроить и Соболя.
Ну, еще медицину.
Богданов тоже один. Только он сейчас как раз отправляется туда, откуда я вернулся. Новые полевые госпиталя инспектировать. Создавать грамотные команды военврачей. Это Богдан умеет.
Слышу шум в коридоре.
Руки я давно помыл, у окна стою, смотрю вдаль, на кромку леса.
Дом подмосковный сын категорически брать отказывается, а вот Лёле бы туда с малышкой — хорошо.
Поворачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях.
И глаза застилает поволокой.
Она как мадонна с младенцем, моя Лёля.
Невозможно красивая.
Такая… нереальная.
Она светится вся. Словно нимб над головой.
Сглатываю ком в горле, моргаю, прогоняя непрошеную слезу.
Говорят, что мужчины не плачут, но иногда… Иногда нам, мужикам, не грех и поплакать.
— Знакомься, Надюша, это… это твой папа.
Лёля говорит тихо, голос у нее дрожит.
Но эти ее слова для меня сейчас громче любой артиллерийской канонады.
Папа!
Это твой папа!
Она… она сказала!
Сама!
Делаю шаг, второй, замираю на расстоянии вытянутой руки. Во все глаза смотрю на малышку, насмотреться не могу. Такая… такая моя!
И она тоже смотрит. Сначала чуть насупленно, удивленно, строго так. Словно сканирует. Проверяет в базе — свой-чужой.
А потом…
Потом вдруг так широко улыбается! Беззубо! Счастливо! И даже подсмеивается как будто, а потом, застеснявшись, прячет личико у мамы на груди, и снова на меня косится с улыбкой.
Такая красивая!
Такая живая, славная, девчушка!
Надежда…
— На… на тебя похожа… — говорю, не слыша своего голоса.
— Да где там, на меня! Рассказывай, генерал. Твоя копия, я просто ксероксом поработала. Сделала себе такой вот подарочек.
— Лёля…
Руки у меня зудят, так хочется кроху взять, подержать, но я понимаю, что малышка может испугаться.
— Сядь пока, я ее покормлю, потом дам, а то сейчас может взреветь, как истребитель на взлете.
— Она? Такая маленькая? Взреветь?
— А то ты не помнишь, как у нас Викуся орала на весь гарнизон, как командирша прибежала, полицию собиралась вызывать, думала, мы дите бьем.
— А дите просто соску уронило и к папе на ручки хотело. Помню.
Конечно помню.
Всё помню.
Сейчас еще более отчетливо, потому что, пока лежал я бревном — вся жизнь перед глазами проплыла. Каждый день, кажется, вспоминал тогда, в голове прокручивал. Каждый год жизни. Все самые главные моменты.
Лёля садится на диван, устраивает на своих руках дочку, расстегивает кофточку, а у меня внутри всё сводит.
Это не просто банальное мужское желание. Нет.
Это другое.
Почти сакральное.
Божественное.
Желание видеть, как твой женщина кормит твое дитя.
Желание быть рядом.
Постоянно.
Если бы я мог!
Смотрю на них, на моих девочек, и понимаю — я смогу.
Черт возьми, я смогу! И я никуда не уйду теперь.
Никуда не денусь из их жизни. Сделаю всё, чтобы остаться рядом навсегда.
Малышка с таким упорством сосет молоко, немного бровки хмурит, сначала очень сосредоточена, потом, видимо утолив первый голод, начинает отвлекаться, косится на меня и даже ручку ко мне тянет.
И я тянусь, даю ей палец, который она тут же хватает, выпускает сосок, смеется, потом снова возвращается к еде.
Это так удивительно — наблюдать за ней, понимать, что этому крохотному человечку ты дал жизнь! И готов свою жизнь отдать за нее.
Девочка моя, моя малышка!
Как я хочу видеть ее каждый день! Носить на руках, укачивать, гулять с ней, купать… Я же всё это помогал делать с нашими старшими. Старался, несмотря на насыщенные армейские будни!
И теперь тоже готов.
Вот только…
Готова ли Лёля впустить меня в этот их маленький, но такой счастливый мир!
Кормление окончено, Лёля поднимает Надю, держит ее вертикально, я знаю, что это необходимо, у меня руки чешутся, так хочется ее взять. Но я почему-то боюсь просить.
— Хочешь? — жена предлагает сама, протягивая мне нашу дочь.
— Я… осторожно.
— Лучше сядь вот сюда. — Лёля двигается, пуская меня. — Вот так.
Надюшка улыбается, рассматривает меня, потом срыгивает — Лёля успевает положить пеленку, вытирает дочке ротик. Она так близко сейчас, моя жена, моя женщина. Я чувствую ее аромат, жар кожи.
Действую на инстинктах, одной рукой держу крепко дочь, второй — обнимаю и притягиваю к себе жену.
Ничего не говорю, молчим. Лёля не вырывается, но я вижу, как меняется ее взгляд. В нем растерянность.
— Лёля…
— С ней бы погулять выйти, она сегодня на улице мало была, Тамара только ненадолго выходила.
— Пойдем, погуляем.
— Тебе нельзя еще много ходить.
— Я справлюсь, нужно же заниматься.
— Давай только вокруг дома.
— Хорошо. Помочь тебе?
— Подержи ее, я переоденусь.
— Да, конечно.
Лёля уходит в соседнюю комнату, я остаюсь с малышкой. Она разглядывает меня, смеется, потом тянется к игрушкам, которые лежат на диване, беру какую-то из них, с висюльками, начинаем играть, минут через десять выходит Лёля, посвежевшая, улыбающаяся, в красивом спортивном костюме, идеальном для прогулки.
— Ты, может, чаю хочешь, Матвей? Перекусить?
— Я не голоден, пойдем?
— Да, хорошо, давай мне ее.
— Не тяжелая она для тебя, ты вон какая… Тоненькая…
— Какая? Такая же как и была, — усмехается Лёля.
— А сколько ей? Я даже не спросил. Три месяца? Четыре?
