Когда она родилась?
Лёля как-то странно на меня смотрит, потом отворачивается, говорит тихо, еле слышно, но я понимаю. И осознание бьет наотмашь.
— Двадцать пятого, Матвей. В тот самый день, когда тебя…
Делаю шаг, сгребая в объятия их обеих. Понимаю.
Я ведь должен был умереть. По всем канонам должен. Но что-то пошло не так, и я выжил.
Вот что пошло не так! Они! Это они меня спасли. Они не дали мне уйти. Они перед высшими силами за меня заступились. Вымолили жизнь для меня. Дочка вымолила своим появлением на свет.
— Лёля… Лёлька… как же я тебя люблю…
ДОРОГИЕ НАШИ! Совсем скоро эта драматичная и такая жизненная на наш взгляд история закончится, и начнётся новая — история военного врача Богдана Богданова и хрупкой женщины Киры, которая потеряла самых близких ей людей, ждёте?
А пока приглашаем опять в повесть нового автора Оксаны Осень. Там просто сумасшедшая драма, об измене, подлости, предательстве и о том, как можно поднять себя с самого дна если есть ради кого жить.
ПОСЛЕ РАЗВОДА. СТАНУ СОБОЙ
Этот день должен был стать днем моей победы, а стал днем, когда я потеряла всё.
Я смотрела в отражение и рассыпалась на мелкие кусочки.
Прямо за моей спиной, в уютной кофейне, сидел мой муж, Максим. Рядом с ним, откинувшись на спинку кресла с чашкой капучино, сидела молодая темноволосая женщина в элегантном кашемировом платье цвета марсала. Молодая. Красивая. Яркая.
Я потребовала развод. А муж выставил нас с дочкой из дома, поселив в съемной халупе. Он думал, что я сломаюсь, думал, что я буду о чем-то просить, унижаться, стоять перед ним на коленях.
Он почти уничтожил меня, чтобы через год вернуться с предложением.
Глава 34
Любит…
Я знаю.
Только…
Горечь разливается внутри.
Что же это за любовь такая, когда…
— Не надо, Матвей…
Тихо говорю, еле слышно.
Не надо.
Не могу.
Больно очень.
Смотрю на него и… Нет сил.
Думала, смогу. Думала, справлюсь.
Ведь я же всё для него делала!
С того момента, как услышала на празднике про слепого парализованного, который Лёлю зовет!
Всё для него!
Почему?
Потому что любила?
Люблю?
Не могу.
Смотрю на него, а перед глазами его девица, мне в лицо смеющаяся, его мать, гарнизонные кумушки, которые всю нашу жизнь на молекулы и атомы разложили.
И я.
Та, которая была уверена в своем мужчине, в его любви, в своей семье.
Которая жила, думая, что за стеной. За каменной. За мужем. Именно за!
Под надежной охраной его любви.
А вот она любовь… Рассыпалась. Как лепестки засохших роз осыпаются вниз унылыми, желтыми монетками.
— Лёля… Лёлечка…
— Не надо… — выдыхаю, чувствуя, как всё сжимается внутри. Как подкатывает к горлу, глаза наполняются слезами.
Не хочу плакать.
При нем не хочу.
И не буду.
Отстраняюсь, голову встряхивая, смеюсь.
— Пошли гулять, генерал, дите ждет!
Меняю настроение.
Меняю ритм.
Не надо.
Не надо ко мне с нежностями.
Не надо думать, что я так просто всё простила и забыла. Нет, генерал, нет.
Извини.
Я тебя на ноги поставила. Воскресила, можно сказать, а дальше…
Дальше давай сам.
Рули своей жизнью.
С малышкой видеться я разрешу.
Даже запишу отцом, если захочет.
Пока-то у меня в свидетельстве прочерк стоит.
Нет отца у нас. Нет.
Молчит Сафонов.
Понимает. Да.
Пусть понимает.
Выходим на улицу. Матвей так на коляску смотрит.
— На, вези. Только аккуратно.
— Я аккуратно, Лёль, я же помню, как надо.
— Я не об этом. Ты сам аккуратно. Тебе кажется, что ты герой, на ноги встал и побежал, а тут дело такое.
— Я стараюсь, Лёль…
— Давай палочку. Коляска будет как опора. Вокруг дома пойдем, еще можно в сквер, тут рядом, там дорога прямая.
— Давай в сквер, как скажешь, Лёля.
Это его “Лёля” каждый раз ножом по сердцу.
Я ведь очень хорошо помню то его ледяное — Оля…
Когда развод просил.
Стоп, нет. Не буду вспоминать.
Не хочу.
Идем молча. Надюшка сначала немного капризничает, но Матвею удается ее быстро укачать.
— Помнишь, как у нас Вика не засыпала?
— И ты катал ее на машине, потому что по-другому она не спала… Конечно помню.
Ему пришлось тогда больше месяца колесить по полночи по городку, иначе дочь вообще не засыпала.
— Потом днем меня вырубало, один раз на построении стоя уснул. Начальник штаба что-то спрашивает, а я храплю…
Мы смеемся, хотя тогда было не смешно от слова совсем.
Повезло, что командир полка у Матвея тогда был тоже молодой отец, дал ему трое суток отгула, типа увольнения, сказал — иди проспись нормально.
Он днем спал, а ночью всё равно возить! Узнали об этом сослуживцы, решили дежурство установить. Неделю у нас были разные водители.
А потом Вика как-то раз — и стала спать сама.
Просто вырубилась в автолюльке, не успели мы ее вынести. Поставили люльку у открытого балкона, она полночи там продрыхла, а мы… мы лежали обнявшись, целовались, ласкали друг друга… изголодавшиеся за это время. Нет бы спать!
Воспоминания не остановить, одно цепляет другое, потом третье, пятое, десятое… С детьми так всегда, тебе кажется, ты уже все истории перебрала, а он говорит — а ты помнишь? И вспоминается что-то новое.
Проходит примерно час. Замечаю, что дышит Матвей тяжело.
— Домой пора. Ты… ты бы вызвал машину.
— Машину?
— В санаторий.
Он мрачнеет.
— Я думал тебе помочь, искупать, спать уложить.
— Ты устал.
— Я не устал, Лёль.
— Я вижу, еле на ногах стоишь, сейчас сама Сан Санычу наберу.
— Не надо. Я уеду. Только…
— Что?
— Разрешишь мне вернуться? Завтра?
— Я не буду запрещать видеть дочь, Матвей. Да и другие дети, уверена, захотят тебя увидеть. И матери твоей сообщить надо, она же считает, что ты в Москве, Вика ей звонила.
— Я знаю… Лёль…
— У нас с утра массаж, товарищ генерал, так что… отдыхайте.
— Хорошо. Давай я хоть с коляской тебе в подъезде помогу.
— Не стоит, я справлюсь.
— Лёль, я не совсем уж инвалид, правда.
— Уже не совсем, Матвей. Но в твоем случае уже и еще очень близко, понимаешь? Тебе активности такие пока не на пользу. Давай ты встанешь на ноги получше. А там уже будем смотреть, что и как.
— Есть, товарищ генерал.
Усмехается он, а я вспоминаю, как раньше я отвечала, что я не товарищ генерал, а товарищ жена генерала.
Теперь так ответить я не могу.
— Вызывай машину, я подожду.
— Ты устала уже,
