мне, целенаправленно, безошибочно.
Неужели реально видит?
— Лёля… как ты?
— Матвей… зачем ты встал? Зачем ты… Это… это опасно…
— Нормально всё, Ольга Викторовна, ваш пациент в прекрасной форме, на ноги встал, воля к жизни и к победе есть, — смеется Сан Саныч.
— Вы… вы просто с ума сошли, — говорю обоим, и я действительно именно так и думаю! — Зачем эти подвиги? Чтобы он завтра снова слег и больше не встал?
— Встану, Лёля, я встану. Я теперь что угодно сделаю.
— Зачем? Ну, всё и так нормально разрешилось. Полиция начеку, я…
— Лёля, может, пригласишь на чашку чая, просто, по старой памяти?
Голос у Матвея хриплый, словно сорванный. Но в нем столько надежды…
Надежды…
Сан Саныч хмыкает куда-то в сторону.
— Ну вы тут… это… а я… мне в госпиталь, там совещание, и… Машину я потом за тобой отправлю тогда, да?
— Подожди, Сан Саныч, мне еще пока дама не ответила.
— А… ну да… ну да…
— На чашку чая, значит? Ну, что ж… пойдем. Зайдем. На чашку чая.
Вздыхаю судорожно, чувствую, как начинают трястись руки. Пальцы в замок складываю. — Тебе помочь? Ты… ты понимаешь, куда идти?
— Если возьмешь под руку, в обиде не буду. Пока еще… шатает.
Шатает!
Меня возмущает его ответ.
Его шатает!
А если он упадет? Я же не удержу! А если… да мало ли что? Вчера еще был лежачий! Или не был? Или они тоже против меня задружились? Тайны какие-то себе придумали?
Головой качаю, беру Матвея под руку.
— Ну, пойдем, раз такое дело.
Медленно двигаемся в сторону моего подъезда.
Санин не уезжает, ждет.
— Всё нормально, Лёль? Я вроде как напросился.
— Напросился, да.
— Может, тебе неудобно? Или ты не одна? — В голосе столько эмоций, они тихие, скрытые, но считываются на раз.
— Нормально, говорю же. И я одна.
— Совсем одна?
— Не совсем.
— Значит… кто-то есть всё-таки?
— А как же, товарищ генерал? Такие женщины, как я, на дороге не валяются.
— Я знаю… — совсем хрипит, словно в горле ком.
— Ну, если знаешь, чего спрашиваешь? Сватать только мне никого не надо, Сафонов, сваха из тебя такая себе.
— Не буду. Если только…
— Что?
— Ничего.
Заходим в подъезд, в лифт. Пространство такое мизерное, когда он рядом. И дышать трудно. Легкие горят огнем от его аромата, такого знакомого и такого нового.
У квартиры застываю. Ключи достаю, приглашаю в прихожую. Он заходит и почти сразу приваливается к стене, дышит тяжело.
— Сейчас… дай мне минуту.
— Доигрался? Зачем встал? Вскочил! Месяцы работы — всё насмарку.
— Нет я… со мной нормально всё, я уже неделю хожу, Лёль, просто… она же здесь?
— Кто?
— Дочь…
— Здесь. У соседки…
— Но ты же… ты же покажешь мне ее?
— А если нет? Не заслужил, товарищ генерал.
Он медленно поднимает руку, снимает очки, и я вижу его глаза. Такие родные глаза, по которым скучала! Без которых, кажется, не жила.
— Я заслужу, Лёль… заслужу…
* * *
Дорогие наши дамы! Спасибо за ваш отклик! То, как вы ругаете нашу милую Лёлю — дорогого стоит! Ну, иногда и нам хочется стукнуть её. Или Генерала. Кстати, уже совсем скоро будет новый генерал. Шикарный военный врач Богдан Богданов и... не менее прекрасная женщина, его судьба. Мактуб!
А пока приглашаем вас в милую историю о девочке, которая очень хотела папу
ДАШКА-ПОТЕРЯШКА ДЛЯ ПАПЫ ОЛИГАРХА. ТЫ МОЙ ПАПА, ОТВЕЧАЙ?
— Папа, пливет, тебе помощь нужна?
Отказаться от помощи рыжего солнышка я не могу, но вот засада — детей-то у меня нет! А эта малышка уверенно утверждает, что я ее папа!
— Тебя плосто злая ведьма заколдовала, но я знаю способ, как тебя ласколдовать!
— И как?
— Ты должен поцеловать мою маму!
Нет, вообще тема мне нравится, пока я не узнаю, кто мама этой потеряшки.
И складываю пазл.
— Это моя дочь?
* * *
Он выставил меня на улицу, я не смогла сообщить о беременности, а теперь, спустя пять лет, он врывается в нашу жизнь и хочет отобрать самое ценное, что у меня есть.
— Она моя дочь, и я ее забираю!
Глава 33
Сафонов
Заслужу…
Сказать это легко.
А сделать…
Особенно после всего. После того, как видел боль в ее глазах. После того, как видел ее разочарование.
Но самым страшным было даже не это.
Страшнее всего была пустота.
Когда она смотрела на меня, а в глазах — ничего.
Я стал никем. Ничем. Пустым местом.
Я для нее умер.
Помню, как Миронов тогда на меня вызверился. Мол, совсем ты, Матвей, охренел? Такую женщину променял на…
Резал меня на куски своими словами. А больнее всего ударил, когда свой разговор пересказал с моей Лёлей. Она ему сказала, что я умер. Для нее умер.
Вот так.
И я с этим жил.
Понимал, что она во всем права!
Чертовски права.
Умер я.
Тот настоящий. Который любил и был верен.
Умер.
И воскрес.
Воскрес, когда, лежа почти в забытьи, мечтая о смерти, я почувствовал ее рядом. А еще… еще в тот момент, когда думал, что мне конец, когда горел у машины, я слышал детский плач. И почему-то знал, что это плач ее ребенка. Нашего ребенка.
Я не знал тогда, родила ли она уже или нет. Знал только, что на сносях, что должна вот-вот. Думал еще, что доделаю это дело в столице и рвану к ней. На коленях буду стоять. Умолять даже не о прощении. О том, чтобы позволила мне быть рядом. Позволила ребенка воспитать.
Моего ребенка.
Пусть даже тогда я не совсем уверен был, что мой. То есть я думал так — даже если не мой малыш — для меня нет разницы. Если это ее — значит, мой!
И вот теперь я здесь.
С ней.
Рядом.
Живой.
Другой.
Воскресший.
Любящий.
Смотрю в ее глаза.
Жду…
— Лёля…
— Сейчас. Ты… снимай обувь, проходи в комнату. Да, руки помой только сначала с мылом. Я сейчас вернусь.
— Ты куда?
— К соседке. Там… Дочка у нее. Только спит, наверное.
Лёля вышла, словно сбежала.
А я чувствовал, как голова кружится. Как в висках пульсирует.
И стоять еще так долго не привык, и ходить. А тут еще…
Ее квартира.
Квартира, где пахнет ею. Моей Лёлей. Она всегда умела создавать уют. Настоящий дом. Где угодно.
Помню, как-то мне дали путевку в санаторий, на всю семью, аттракцион неслыханной щедрости от командования на тот момент, потому что в те времена было туговато,
