— Папаша, где вы ходите? Быстрее. Роды стремительные.
Инфа подсекает подорванный организм. Подрываюсь сразу же. Ежом вовнутрь сразу заворачиваюсь. Первая мысль, почему не могу часть боли себе забрать. Совсем головой еду, но остановиться не могу. Меня распирает от беспомощности. Чем помочь?!
— Это плохо?
— Спокойно, — сестра подает маску, — все под контролем.
Знаю я контроль. Алёна стонет, но все кругом спокойны. Да блядь! Хорошо же, что спокойны. Впиваюсь в белый халат, взглядом требую что-то, но кроме убийственной невозмутимости ничего не наблюдаю.
— Скажите, стремительность может отразиться как-то на ребенке?
Может херню несу, я не знаю. Просто сил нет молча стоять бараном. Дайте узнать хоть что-то.
— Идите, папаша, — уклоняется от ответа и вталкивает сразу в операционную.
Замираю на входе. Так быстро? Почему так быстро, мы же только приехали. Аленка лежит на столе, вцепившись белыми пальцами в какие-то железные штуки. Ебать! Вот это приспособы.
Я весь стекаю. Теплым холмом оседаю внутри. Зрелище настолько страшное, что зубы сводит.
— Дышим. Дышим, — командуют врачи.
Надсадный всхлип Аленки приводит в чувство. Подхожу, встаю в изголовье, чтобы никому не мешать. Она бросает железную херню и впивается в ладонь. Перехватываю. Ногти в кожу въезжают, но я ничего не чувствую. Пусть что хочет делает, лишь бы хоть немного легче стало.
— Где ты был?
Ответить не могу. Тут и так кровавых событий хватает с лихвой. Улыбаюсь, как дурак.
— По делу, — убираю влажные волосы назад.
Она сгибается на очередном выдохе. Я же не знаю, чем помочь. Глажу и успокаиваю, призываю слушать врачей. Шепчу ей разные признания на всякий лад.
— Папаш, посмотрите макушечка показалась, — улыбается акушерка.
Что? Макушечка?
— Э-э … да.
— Идите сюда, — как во сне подхожу, — давайте руку, — даю, конечно, стараюсь суровое лицо сохранить. Пока хер понимаю, где там среди всей этой прелести макушка дочери, но даю положить ладонь прямо туда. — Чувствуете?
Поднимаю на Аленку глаза, она полными слезными реками брызжет во все стороны. А потом схлестываемся взглядами. И такое происходит! Нас затаскивает в водоворот инородного и потустороннего. Снова проскальзывают нити, которые сцепляются, тянутся и закручиваются в крепкие узлы. Не растащить больше, ничем не развязать.
Сквозь пол проваливаюсь и ракетой сразу же возношусь. Нас вяжет и вяжет. Плевать на кровь, плевать на шок, мне плевать на все. Она моя женщина. Она рожает моего ребенка в поту и крови, в муках. Да какая тварь после этого может отвернуться и сказать что-то о брезгливости.
Там внизу моя дочь. Моя! Под моей ладонью.
Волнением бьет навылет, неведомое ощущение разрывает, и я трескаюсь напополам, наполняясь вновь.
— Ну слава богу, оттаяло, — бормочет акушерка, — папаш, ну-ка к мамаше назад. Мы здесь сами. Алена, сейчас будет схватка, потом набираем …
Все плывет и мажется.
Нежно обхватываю за плечи, помогаю немного согнуться и удержаться. Ее напряжение мне передается. Вместе с ней напрягаюсь, отдаю ей все силы. Держись моя девочка, держись моя хорошая. Время пропадает и пока лечу в невесомости, на самом высокой точке вдруг в уши врезается детский протяжный крик.
— Ай, золотая. Крупненькая. Родились!
В руках акушерки розовое чудо. Она такая чудная, маленькая кроха. Залипаю на ней, меня выкручивает от нахлынувших эмоций. Наклоняюсь к Алёне, прижимаюсь к лицу своим и что-то говорю-говорю-говорю.
— Яр, — плачет Аленка, — какая красивая.
— Да, — соглашаюсь, хриплю задавлено, — она красивая. Как и ты, детка. Ты такая молодец. Ты такая сильная. Маленькая моя …
Присаживаюсь рядом и мы вдвоем смотрим на нашего пупса. Впервые хочется пустить слезу. Аленке можно, ей простительно. А вот я … Да сука! Утыкаюсь своей в волосы и смахиваю горячую щемящую радость с ресниц. Дочь у меня! Имею право.
— Отец, иди пуповину режь.
И я режу. А потом в руки отдают мою дочь. Как только ловлю ее взгляд — уплываю. Дочь лишь мгновение мне послала, но этого хватило, чтобы в позвоночнике зажгло и запылало смоляным факелом.
— Ярик, покажи мне.
Склоняюсь ниже бережно поддерживаю малышку. Аленка ревет не останавливаясь, шепчет разные нежности, а я смотрю на нее и снова умираю. Какая она у меня. Сильная. Глубокая. Самая дорогая. Самая лучшая. Самая-самая.
— Красивая правда? — шепчет.
— Конечно, — целую в нос, — как и ты. Спасибо, родная. Спасибо тебе. Я так тебя любою.
— Яр …
На волне затапливающей радости понимаю, что еще придется побороться за счастье, но я готов.
Меня выпроваживают из операционной, жду в палате. За стенкой занимаются моей дочкой и Алёной. Выясняю сколько у меня времени до их восстановления, иду курить и пить кофе.
Уже в сквере накрывает. Ненавижу слабость, но гребаные пару слез снова скатываются. Шаркаю по лицу. Бесполезно. Еще две катятся.
В пару тяг выкуриваю первую сигу.
Дочка, да? Моя же. Моя!
Вся жизнь теперь другая. Я не заю что ощущают женщины, но что творится в грудачине отца не передать. Мне любовью ребра проламывает. Они тут же срастаются, но уже с другим закрепляющим составом кости. Там селится ответственность, потребность защищать и невыносимая любовь, от которой едет голова.
Как так можно? Не знаю.
На всю жизнь запомню, как взял дочку на руки. Навсегда.
Допиваю остывший кофе, возвращаюсь в палату. Спит моя прелесть. Одна в кровати, а другая в огромной корзине на ножках. Обе сопят. Присаживаюсь рядом в кресло и наблюдаю за ними. Аленка порядком измучена. А дочь... Смешно нахмурив бровки спит. Хочется погладить лобик, но не решаюсь. У меня руки как лопаты, грубые и шершавые от тренажеров, пораню еще.
Так глядя на них, постепенно отрубаюсь.
43
Оборачиваюсь на стук. На пороге стоит Яр. Как всегда, в руках огромные мешки с разным-всяким. Он мне уже забил все пространство. И смешно, и немножко досадно. С одной стороны умиляет ярая забота, она даже слишком, но с другой, я уже свободно передвигаться не могу. Чего здесь только нет.
Гордеев меня слушать не хочет, ему кажется, что я здесь постоянно нуждаюсь.
— У меня все есть, — убеждаю Яра, — прекрати. Нам завтра на выписку. Хватит возить. Ты уже забил половину палаты.
Кивает и проносит пакеты. Ставит около тумбы. Встает и инспектирует небольшой холодильник. Недовольно хмурится, качает головой. Ох, боже мой, сейчас начнется. Яр, кривя губы, перебирает нетронутые баночки. Это я еще половину девчонкам раздала. Делать нам тут особо нечего, все перезнакомились, болтаем иногда.
А дочке? Попросила кисломолочную смесь. Почему-то именно такой в наличии не оказалось у персонала, так он самую огромную банку принес. Про одежду на выписку не говорю.
