кроватке начинает кряхтеть Катюша. Подбегаю в рекордные сроки, проверяю все ли нормально. Я с рождением дочки могу на олимпийское время теперь короткие забеги делать, уверена в своей победе. Боюсь, вдруг что не так. Пока гоню, от страха успеваю два раза потом облиться. Правда, не вру.
Моя маленькая. С умилением разглядываю кроху. Такая пусечка, такая родненькая. Дочка злится, выворачивается из пеленки. Хитрюшка, лежать не хочет. Катюша у меня ручная девочка.
Не выдерживаю, беру на руки. Диана ругается, говорит, что нельзя хватать без конца, надо приучать к кроватке. Ха! А сама? Таскает больше, чем я.
И вообще Ди врушка со всех сторон получается. Понапридумает правил и сама же опровергает, а когда жучу её — смеётся.
Переезд дался нам нелегко. Так долго еще не размышляла. Мозги вскипали. Но знаете, что …
Я его люблю. Вида не показываю, что умираю по Гордею, но любить еще сильнее начинаю. Не спрашивайте, это необъяснимо. Может зелье приворотное выпила или его просто мне подсунул кто. Не знаю и знать не хочу.
Одно то, как Ярослав с дочкой возится вызывает дрожь. Он настолько нежен с ней. Иногда ревную, глупо, конечно, надо признать папа у нас отменный. Гуляет, пеленки меняет, к врачам возит. Беспокоюсь, что себя забросил. Ему тоже нужно докторам вовремя показываться.
Ярик похудел, весь заострился. Через тонкие майки мышцы прорисовываются, пашет на тренажерах как подорванный. Вопрос — когда он спит беспокоит все больше.
— Кажется все, — бормочу, задремавшей дочке, — собрались. Сейчас папа приедет.
Катька снова спит, причмокивая сладко губками. Такая милая, такая няшная. Сердце затапливает щемящей нежностью, любовь бьет накатом, сочится через поры. Я вся ей переполняюсь. Никогда не думала, что можно так любить. Готова жизнь отдать за свою малышку.
Яр: «Подъезжаю. Открывай минут через пять».
Иду к двери и тихо проворачиваю замок. Ровно через пять минут заходит Гордеев.
— Бежал, что ли?
— Ага, — улыбается. — Собрались?
— Да.
Гордеев обходит нас и заглядывает через плечо. Стягивает обувь, не сводя глаз с дочери.
— Дай-ка мне, — просит.
— Яр, — отступаю назад. — Руки помой.
— Забыл!
Жду пока он помоется, а потом перекладываю дочку в руки, сложенные колыбелькой. Не устаю удивляться. Яр все делает правильно. Правда что ли не вылезает из обучающих видосов. Именно он заметил едва уловимую сыпь, и я вовремя перестала принимать в пищу опасные продукты. Хотя кто бы мог подумать, что рядовые яблоки могут быть опасными. Но! Мы перестраховщики, что поделать.
— Спит, как ангел, — не отрывает взгляд от дочери.
— Иногда плачет, как демон, — усмехаюсь.
— Ничего, я встану и укачаю.
— Ловлю на слове, — выставляю указательный палец. — Я переодеваться.
Смываюсь в спальню. Быстро надеваю спортивный костюм. С рождением Кати забросила иную одежду, нужно чтобы все было функциональным и удобным. Плету косу, волосы отросли жуть. Почти до пояса. Может и надо отстричь, но рука не поднимается.
— Это что?
Кошусь на большую сумку. А-а, он вон о чем.
— Мои инструменты. Такое дело, Яр, — переминаюсь с ноги на ногу. — Придется отжать твою кухню.
— Зачем?
— Букеты, — пожимаю плечами. — Мне личку закидали доверху. Многие хотят зефирные бутоны.
— Алёнка, — пораженно выдыхает, — ну как ты справишься?
— Обычно. Слава Богу дочка хорошо спит. А теперь ты помогать будешь по вечерам, Диана приезжать станет.
— Да? — болезненно морщится. Я настораживаюсь. Странно, что с ним. — Хотел тебе сказать, — неестественно растягивает губы, но потом мягко улыбается и вдруг подмигивает, — лучше дома поговорим. Собираемся? — резко сворачивает разговор.
Я не понимаю, что такое. Ведь Гордеев очень настойчиво звал нас к себе, что изменилось? И что его так смутило в моих букетах? Только думать некогда. Ярослав звонит по телефону. Через мгновение появляются два мужчины в форме, которые забирают мои сумки и относят в машину.
Это звоночек для меня. Внимательнее наблюдаю за Яром. Он делает вид, что все просто отлично, но замечаю, как при наклонах его начинает штормить. Молча забираю Катю из его крепких рук.
— Болит?
— Немного, — признается.
Знаю я его немного. Если хоть чуть-чуть признал боль, значит это капец как остро. Поджимаю губы.
— Таскал тяжести дома?
— Ой, идем уже, Алёнка. Хватит.
Подталкивает. Запирает двери, ставит на сигнализацию. По пути не хочу выяснять отношения, но по приезду свое возьму. Злюсь на Гордеева. Безответственный! Еду всю дорогу, глядя в окно. Дуюсь, как мышь на крупу.
Яр не трогает, лишь изредка спрашивает что-то. Понимает, что негодую.
Я в горячке совсем упустила его здоровье. Ругаю теперь себя.
Если воспроизвести этот месяц, искренне не понимаю, как он все успевал.
Мы и наши проблемы, спортивные снаряды и еще что-то по поводу своей работы решал. А спал когда?
Поэтому и худой как не знаю кто. Злюсь на себя, на него и вообще на все.
— Хватит, родная, — подмигивает через зеркало, — все нормально.
В порыве легонько хлопаю его по плечу. Он умудряется задержать ладонь и аккуратно потянув, чтобы не съехала с сиденья, целует. Таю сразу. Мое предательское тело не хочет сопротивляться. Но мгновение короткое, потому что боюсь свалиться, отстраняюсь сразу же. Цепляю его пальцами по щеке, ласково поглаживая.
Возле Гордеева нас также встречают те же самые мужчины. Они относят вещи, а мы неспешно поднимаемся вслед за ними.
— Алёна, осторожнее здесь. Не споткнись, сейчас ребята вынесут, — под ногой стопка сложенных кусков ламината, переступаю. — Проходи в детскую.
Под негромкое громыхание уборки, иду вглубь. Ничего себе! Вот это Ярик постарался. Красота и функционал невероятно. Нет роскоши, что и понятно, да мне она и не нужна. В квартире продумана каждая деталь. Здесь все, что нужно. Сражена.
Странный писк раздается со стороны кухни. Это … это … Присаживаюсь на диван и поджимаю ноги.
— Ярик, — зову его.
Не то, что я боюсь мышей, в деревне из видимо-невидимо, но мало ли.
В комнату входит Яр с большой коробкой. Именно оттуда раздается писк. Катюшка вздрагивает и сворачивает губешки рыбкой. Волнуется во сне. Прижимаю ее и поглаживаю, в душе все равно замирает.
Гордеев присаживается рядом, я бросаю взгляд в коробку и слезы водопадом льются. Сдержаться нет сил. Наклоняюсь и с чувством целую Яра несколько раз. Сказать что-то не могу, в горле комок, вместо этого прижимаюсь губами еще несколько раз.
— Я подумал, что дочке нужна будет охрана. И еще, Алён. Назвал его Хан.
Киваю. Щенок кавказской овчарки неловко вылезает из короба и утыкается в руку носом. Пищит и скулит. Есть хочет.
45
Сказать ей сейчас или подождать? Пытливо смотрю в глаза и теряюсь.
